Варяг IV (СИ)
— Будущее? — горько усмехнулся Сигвальд. — Какое будущее? Будущее, где наши сыновья забудут, как держать топор? Будущее, где викинги лишь торгуют, жиреют и с женами бабятся? Будущее, где мы платим подати долбаному проходимцу? Ты забыл, кем ты был, Рюрик? Ты был трэллом! Жалким рабом! И ты смеешь учить нас, как жить?
Толпа заголосила с новым пылом:
— Правда! Всё верно!
— Не несите чушь!
— Гляньте, как изворачиваются!
Тинг окончательно раскололся на две неоднородные половины. Одна часть поливала меня дерьмом. Другая — вставала на защиту. Всё это волнение очень походило на горящую дорожку пороха — еще чуть-чуть, и будет взрыв.
— Где прячется Берр? — игнорируя шум и недовольство, громко спросил я. — Где этот вероломный ублюдок?
На лице Гуннара проступил плотоядный оскал. Глаза сверкнули злым торжеством, а ладонь легла на рукоять меча.
— Он тут, неподалёку, «конунг». Как и многие другие…
— Ясно… — мои глаза мрачно сверкнули. — Значит, всё-таки война…
— Она уже давно идёт… — усмехнулся Гуннар. — Просто сегодня мы её закончим.
А вот и взрыв:
— Взять их! — рявкнул Эйвинд, и его люди метнулись вперёд, чтобы схватить сыновей Колля.
Но Гуннар будто бы только этого и ждал. Его меч выскользнул из ножен быстрее, чем я успел моргнуть, и лезвие со свистом обрушилось на первую жертву.
Голова ближайшего хускарла отделилась от плеч и покатилась по камням площади. Кровь гейзером хлынула в воздух, окатив лица зевак.
— За отца! За Буян! — заорал Сигвальд, и его клинок вошёл в живот другому моему воину, пожилому ветерану, который прошёл со мной битву при Буянборге. Тот охнул, схватился за рану, попытался вытащить меч, но лезвие застряло между рёбер, и он упал на колени, а изо рта у него пошла кровавая пена.
— За справедливость! — подхватил Эйнар, рубя направо и налево, как косарь, который вышел в поле после долгой зимы.
Люди, которые ещё миг назад стояли мирно — ну, настолько мирно, насколько это вообще возможно на сборище вооружённых викингов, — вдруг превратились в зверей. Кто-то хватал топоры, кто-то выдирал из ножен мечи, кто-то бил голыми руками, кто-то душил соседа, потому что тот оказался на стороне противника. Крики, лязг стали, предсмертные хрипы, звон щитов, треск ломающихся копий — всё смешалось в единый, чудовищный гул, который, казалось, разрывал само небо.
— Стоять! — закричал я, но мой голос потонул в шуме, как камень в морском прибое. — Перестаньте! Я приказываю! Прекратите это безумие!!!
Но всем было плевать… Ящик Пандоры распахнулся настежь, и наружу вырвалось всё накопленное негодование… Предки этих людей убивали друг друга задолго до того, как я родился в своей первой жизни, и они хотели продолжить это дело, несмотря ни на что…
Воины Гуннара хлынули вперёд, пытаясь опрокинуть моих хускарлов и добраться до помоста. Но мои хирдманы жестко встретили их железом.
Асгейр оказался в первых рядах. Его секира затанцевала в воздухе кроваво-стальными росчерками. Он бил широко и размашисто, будто дровосек, напоровшийся на столетний дуб. Каждый удар находил цель. Каждый взмах топора отправлял в Хельхейм очередного врага.
Эйвинд орал, плевался кровью (своей или чужой — уже не разобрать), сыпал проклятиями, угрозами и при этом успевал командовать, подбадривать, толкать в плечо тех, кто начинал пятиться. Рядом с ним крутилась рыжеволосая Ингунн — её клинок пел, как флейта, и каждый звук этой песни обрывал чью-то жизнь. Она улыбалась, когда её меч входил в чью-то плоть, и это было жуткое зрелище…
Мимо моего уха просвистели стрелы, Сигвальд разрубил чей-то щит, чьи-то мозги брызнули в стороны, как перезрелые ягоды… Эйнар заколол какую-то женщину. Она, наверное, просто оказалась не в том месте и не в то время. Может, пришла поглазеть на тинг, может, искала мужа. Люди сыновей Колля никого не щадили: их целью был хаос и кровопролитие…
Я стиснул зубы…
Это я был во всём виноват. Я не сумел удержать мир. Я поверил, что люди могут измениться, если дать им работу, хлеб и надежду. Я был слабаком. Я был историком из тёплого кабинета, который возомнил себя строителем империй…
— Рюрик! — Эйвинд схватил меня за плечо. Его рука была скользкой от крови. — Очнись, брат! Они убьют тебя!
— Может так будет лучше для всех? — прошептал я.
— Лучше⁈ — он отвесил мне звонкую пощёчину, от которой у меня искры из глаз посыпались. — А Астрид? А дети? Ты хочешь, чтобы они умерли? Ты хочешь, чтобы эти твари надругались над твоей женой и выбросили твоих новорождённых детей в море? Ты этого хочешь, конунг⁈
Слова Эйвинда ударили больнее, чем любой клинок. Больнее, чем нож в спину. Потому что они были отрезвляющей правдой.
Я окинул взглядом поле боя и вдруг понял, что не имею права умирать. Не сейчас. Не сегодня. Не так!
Я вытащил меч.
Сталь блеснула в лучах заходящего солнца, и этот блеск, как искра от пожара, зажёг во мне ярость. Холодную, чёрную, всепоглощающую. Ярость человека, который понял, что ему терять нечего, кроме всего, что он любит.
— За Новгород! — заорал я, бросаясь вперёд. — За Буян! ЗА АСТРИД!
Мой клинок вошёл в горло первому встречному — здоровенному детине с татуировкой волка на щеке, который как раз заносил топор над головой раненого хускарла. Я выдернул лезвие, рубанул второго — того, что пытался ударить меня копьём в бок, — уходя от выпада, и тут же полоснул третьего по ногам. Тот упал, и я добил его ударом в спину, потому что в этом бою не было места пощаде.
Кровь брызгала мне в лицо, заливала глаза, затекала за ворот рубахи, но я не останавливался. Я рубил, колол, крушил, как одержимый. Я не помнил, скольких убил — пять, десять, двадцать. Я просто двигался вперёд, оставляя за собой кровавый след, и каждый мой удар был криком отчаяния, каждый выдох — молитвой богам, которых я когда-то не признавал, а теперь молил только об одном: дайте мне дожить до рассвета…
Но врагов было слишком много. Они лезли со всех сторон, как осы из растревоженного улья. Мои хускарлы падали один за другим, и живых союзников становилось только меньше.
— Рюрик! — крикнул Эйвинд, прорубаясь ко мне сквозь кровавую кашу. — Ты должен бежать!
— Я не оставлю вас!
— Ты оставишь! — он схватил меня за плечо и развернул к себе. — Астрид рожает! Если ты погибнешь, она умрёт! Дети умрут! Всё, ради чего мы жили, умрёт! А мы… — он усмехнулся, и в его усмешке было что-то от Бьёрна Весельчака. — А мы задержим их…
— Эйвинд…
— Беги, брат! — он толкнул меня в грудь, и я отшатнулся. — Беги, Хелль тебя подери! Я догоню!
Рядом с ним встала Ингунн. Её лицо было залито кровью, но она продолжала улыбаться, как валькирия, которая готовилась к щедрой жатве. Её рыжие волосы, выбившиеся из-под шлема, развевались на ветру, как пламя.
— Ступай, конунг, — сказала она. — Мы продержимся. Клянусь своей честью!
За их спинами я разглядел Асгейра, который рубился в трёх шагах, не обращая внимания на стрелу, торчащую из плеча. Рядом с ним бились остальные… Мне бы к ним… Мне бы с ними…
Но друзья были правы… Поэтому я громко выругался и помчался к своему дому.
Кто-то поджёг терема у восточной стены — то ли люди Гуннара, то ли случайная искра от факела, то ли сам огонь, вырвавшийся на свободу из преисподней. Языки пламени лизали багровое небо, разбрасывая снопы искр, которые кружились в воздухе, как злые светлячки. Дым стелился по земле густым, удушливым пологом, застилал глаза, выедал лёгкие, заставлял кашлять и задыхаться.
Повсюду лежали тела. Я споткнулся о чей-то труп, вытянулся на земле и увидел сбоку, как женщина с мёртвым мужем на руках сидела на крыльце и тихо раскачивалась взад-вперёд. Я поднялся и натолкнулся на старика с отрубленной рукой — он брёл по луже крови, оставляя за собой красный след, и смотрел перед собой пустыми глазами. Справа мальчишка лет двенадцати сжимал отцовский топор обеими руками и плакал, глядя на его тело, распростёртое у калитки дома.