Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)
— Не много же вы платили своему доверенному лицу, — заключает она прохладно.
— Так кто сколько стоит, Анна Владимировна, — не остается он в долгу.
Пытаться уязвить ее подобными выпадами — дохлое дело. Она и без того понимает, в каком жалком положении находится.
— Что ж, всего доброго, — Анна убирает деньги в карман, встает.
— Но вы приходите, когда надоест казенные щи хлебать, — прощается с ней Ермилов.
Она выходит на улицу, покидает двор-колодец, останавливается на тротуаре в поисках возницы. Кричит, нисколько не стесняясь:
— Василий! Может, скинемся на пар-экипаж? Вдвоем-то оно экономнее выйдет!
Он отделяется от стены, неотвязный и тихий, как тень.
— Ну кто же так себя ведет, — ворчит филер ей в спину. — Неужели так трудно притвориться, будто меня нет? Если придется с кем-то смениться, стыда не оберешься за такую подопечную. Как дитя малое, честное слово.
— Найдите лучше возницу, — просит она смиренно, — устала я что-то…
* * *В квартире в Свечном переулке Анна, памятуя о прежних переживаниях домочадцев, объявляет сразу:
— Мать мне денег передала, не волнуйтесь только на пустом месте!
Она делит червонцы ровно на две половины:
— Виктор Степанович, это вашему сыну в крепость, пусть его там накормят хотя бы да теплой одежки справят.
Голубев молча смотрит на деньги перед собой, и неловкость уступает отцовской тревоге.
— Спасибо, Аня, — говорит он просто.
Остальное она отдает Зине:
— На хозяйство.
— Может, пальто тебе хотя бы новое справим? — та неуверенно глядит на червонцы, будто они кусаются. — Сколько можно носить покойницкое.
— Да какая, собственно, разница, — досадует Анна. — Тепло, и ладно.
— Лимонов тогда тебе куплю.
— Купи, Зина.
На каторге Анна очень боялась цинги, ей часто снилось, как опухают десны и выпадают зубы. Но ей достались отменное здоровье и надежное тело. Оно никогда не подводит, послушно исполняет всë, что от него требуется. А внешность… что внешность? Вывеска.
Прожив восемь лет без зеркал, она всë еще видит в отражениях незнакомку. Анна помнит себя совсем иной — круглолицей, с ямочками на щеках. Теперь от ямочек и следа не осталось, но это мало ее тревожит. Пусть она нынче похожа на облезлую бездомную кошку, что с того? Главное — сыта, одета и спит по ночам в собственной постели, а не в казенном общежитии.
— А моя мамаша меня мало того что на порог не пустила, так еще и хворостиной отходила, — вдруг сообщает Зина, убирая деньги. — Даром что карга старая, собралась с силами… Баяла, мол, дорогу сюда забудь, каторжная рожа… Хорошо хоть Александр Дмитриевич работу дал, а то таскалась бы сейчас по богадельням. Или чего похуже.
Анна, пораженная будничностью этой исповеди, замирает. Сердце сжимается от ужаса, жалости и гнева.
— А ведь я даже не каторжница, хотя меня туда и спроваживали, да роженица моя подсобила с адвокатом. Вон, как Васька у Виктора Сергеевича, в Петербурге отбывала, — заканчивает Зина обстоятельно, будто только путаница с ее наказанием и нанесла ей обиду, а вовсе не хворостина. — Только Васька в Петропавловской, а я в Литовском… Ань, ты суп будешь?
— Буду. Зин, ты, может, меня при случае стряпать научишь? А то чего я как барыня.
— Ешь уже, барыня, — смеется она. — Ты у нас, Аня, кормилица.
— Поилица и труженица вечная, — бормочет она себе под нос. — Виктор Степанович, вы чего?
Он вздрагивает и тоже торопливо убирает свою часть ярцевской милости.
— Может, и мой Васька горячего супа теперь поест, — говорит он тихо.
* * *Утром в холле конторы многолюдно. Медников, привычно беспокойный, расхаживает туда-сюда, Прохоров пристроился на стульчике возле дежурной Семëна и читает газету. С десяток жандармов подпирают стены.
— А это с чего? — изумляется Анна, останавливаясь в дверях.
Голубев только здоровается и сразу направляется в мастерскую. Его тактика — держаться от сыщицких дел на расстоянии.
— Так Александра Дмитриевича с бумажкой от Зарубина ждем, — поясняет Прохоров. — А вы, Анна Владимировна, извольте полюбопытствовать.
Она берет из его рук газету.
'Вот так благотворительность!
Беглый каторжник — в роли наставника сирот!
Сенсация, в правдивости которой, увы, не приходится сомневаться. Речь идет о громком скандале в одном из странноприимных домов, коими кичится наша столичная благотворительность.
Как оказалось, в сиротском приюте при доме некоей г-жи Филимоновой в качестве учителя подвизался опасный преступник. Личность сия есть не кто иной, как беглый каторжник, осужденный за тяжкие преступления и находившийся в розыске. Но и это еще не всё! Тот же самый «педагог» уже однажды представал перед судом за нанесение тяжких ран своей ученице, молодой девице из благородного семейства.
Возникает вопроc, невольно срывающийся с уст каждого благонамеренного обывателя: каким же ветром занесло этого негодяя в святую обитель, призванную печься о малых сих? Кто дерзнул вверить ему неокрепшие души сирот, этих невинных птенцов, и без того обделенных судьбой? Где были глаза у попечителей, у самой г-жи Филимоновой наконец?..'
Анна изумленно поднимает глаза на Прохорова:
— Но как писаки узнали?
— От меня, вестимо, — с удовольствием произносит он.
— Это зачем?
— Ну посудите сами, — отвечает от неторопливо, — у нас таинственных, но очень высокопоставленных попечителей — воз и маленькая тележка. К чему нам ждать, пока они начнут давить на начальство и всячески мешать нам работать? Нет, Анна Владимировна, об этом деле нам следует звонить во все колокола, авось на шумихе и проскочим.
— А если преступники затаятся?
— А они уже затаились, — отмахивается он. — Мы Курицына взяли так грубо, что сразу понятно — шли прицельно за ним. Вот нам сейчас Александр Дмитриевич принесет разрешение на паспортную проверку всей богадельни, мы под это дело сверху донизу ее и перетрясем.
— Вот оно что, — она понимающе смотрит на шеренгу жандармов. — Что ж, удачи вам с этим.
— А вы с нами едете. И подумайте еще вот о чем, — велит Прохоров. — Я ваш отчет вчерашний с утречка прочел. Курицын купил в Москве инструменты, которые могли быть задействованы в подготовке убийства. Всë это очень глупо, на мой взгляд, — зачем же ему было лично светиться? Как бы нам выведать, способен ли он столь ловко потрудиться над умывальником? Не может же такого быть, чтобы он оказался на все руки мастером?
— Легче легкого, — пожимает плечами Анна. — Любой опытный сиделец знает, как снять обычные наручники. И уж тем более это знает Курицын, с его-то опытом побегов. А вот если в корпусе замка забыть тонкую стружку, то наручники заклинит. Тут ты либо профан в механике и остаешься в браслетах, либо проявляешь инженерную сметку и освобождаешься.
Прохоров несколько минут смотрит на нее озадаченно, а потом ухмыляется:
— Вот будет конфуз, если он от нас тоже сбежит.
— Ну, охраняйте получше, — философски отвечает она.
— Охраняем. Выписали из отдельного корпуса жандармов несколько надежных ребят.
— Своих не хватает?
— Свои могут и придушить Курицына ненароком, — угрюмо говорит Прохоров. — За Федю… Ступайте-ка вы пока за инструментами.
Она кивает и послушно спешит в мастерскую. Возвращается одновременно с Архаровым — и таким она его, кажется, прежде не видела. Сейчас он неуловимо похож на гончую, азартно преследующую добычу.
— Помчали, братцы! — командует он энергично, а потом неожиданно придерживает Анну за локоть: — А вы будьте добры в мой экипаж.
Она только глаза закатывает. Всем хорош филер Василий, но уж больно болтлив.
* * *Времени зря шеф не теряет и, стоит им только тронуться, приступает к допросу:
— Анна Владимировна, вам деньги понадобились?
Она разглядывает его распухшую губу и задается вопросом, как тяжело рассказывать родителям о гибели их сына.