Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

— Да что же, вы на всех моих людей решили позариться?
Она спохватывается, понимает, что говорит слишком громко, бормочет смущенно:
— Простите, я снова увлеклась.
Орлов отставляет чашку кофе, уже третью по счету, — скучно ему, бедному, среди полицейской рутины, а всë же не ушел до сих пор, мается. И произносит задумчиво:
— Александр Дмитриевич, подготовьте документики. Полагаю, вреда не будет, коли такое служебное рвение поощрить.
  
— Завтра утром они будут у вас на подписи, — мгновенно обещает Архаров.
Из Анны будто дух вышибает. Она едва удерживается на ногах, не позволяя жадной надежде вцепиться себе в горло. Не смей, Анечка, верить, что всë может быть так просто! Случайная встреча, хорошее настроение градоначальника, отцовский контракт, своевременно подвернувшаяся реформа, приближающееся Рождество — череда событий, которая не заменит годы тяжелой службы. Или всë же… заменит?
— Кажется, я тут закончила, — с трудом шепчет она и выходит из дома, забыв и про инструменты, и фотоматон, и пальто.
Протирает лицо снегом и понимает, что сойдет с ума, пока эти «документики» не станут явью. А ну как это какое-нибудь глупое денежное поощрение или что-то другое, столь же бессмысленное? Она умрет, действительно умрет от разочарования, хотя еще этим утром паспорт казался чем-то совсем далеким.
Надо вернуться, убеждают ее остатки здравомыслия, нельзя бросать инструменты где попало. Надо вернуться, всë собрать, увезти в мастерскую. Но тело отказывается подчиняться.
Господи, а коли жажда мести Изюмова победит? Вдруг он отправится с побрякушками Софьи прямиком в полицию, заявив, что поднадзорная принесла ему сомнительную подачку? Как она объяснит, что вырвала злосчастный мешочек из рук ребенка?
Если новые хозяева купили особняк, то со всем ли его содержимым? Или же драгоценности всë еще принадлежат Софье? Она ничего не понимает в такого рода юридических тонкостях, и от этого еще страшнее.
Что-то ложится на плечи: это Архаров нагоняет ее вместе с пальто. Помогает надеть его, беззаботно насвистывая.
— Ты молодец! — заявляет он, невероятно довольный. — Ты большая умница сегодня, Аня. Нарочно такую оказию не придумаешь, но как же удачно этот Донцов с его гробом подвернулся… Авось за ночь ничего не случится, и с утречка Орлов подпишет ходатайство в департамент полиции. Кто знает, как долго там будут рассматривать твое дело, и сколько справок затребуют. Впрочем, с Зарубиным я согласую и твой послужный список, и характеристику… А фотоматон с инструментами мои ребята заберут, не переживай. Надо сказать, твой драматический уход только добавил тебе значимости… Прогуляемся?
— Вовсе не молодец, — она негнущимися пальцами пытается справиться с пуговицами, сдается и торопится прочь от дома канцеляриста, от всех людей внутри, от которых зависит вся ее жизнь. — Саш, я опять кое-что натворила.
— Что же? — спокойно спрашивает он. — Да постой ты спокойно, куда нараспашку.
Архаров тянет ее в тень мраморного атланта, подпирающего портал балкона, — здесь всë вокруг пышное, торжественное. Застегивает пальто, укутывает в платок, пока Анна сбивчиво тараторит:
— Фрейлина Каширская передала мне письмо от Софьи. В особняке, который прежде снимал Раевский, за изразцами на камине остались ее драгоценности. Сегодня утром новый жилец этого особняка, мальчишка гимназист, впустил меня внутрь и позволил их забрать.
— Господи, Аня, когда ты всë успеваешь! — вырывается у него. Он гладит ее по голове, разглаживая платок, и отступает назад, из-под атланта. — Новые владельцы купили особняк, скорее всего, со всем имуществом. Однако драгоценности были за изразцами — стало быть, не вошли в опись. Письмо Софьи ты сохранила? Его можно использовать как прямое распоряжение ее личной собственностью. Чего мы тут боимся? Что мать гимназиста подаст жалобу?
Они идут мимо фронтов и арок в сторону Вознесенского проспекта, и блеск роскошных магазинов нестерпим. Он будто издевается над Анной, освещая ее всю, со всеми жалкими нелепости ее бытия.
— Нет, — отвечает она подавленно. — Жалобы от матери мы не боимся. Мы боимся жалобы от Изюмова.
— А этот тут каким боком?
— Я отдала цацки Софьи ему.
Архаров молчит так долго, что она успевает окончательно поникнуть. Бредет, запинаясь нога за ногу и едва успевая огибать многочисленных прохожих. Тут так людно, будто святки уже начались.
— Он не обидел тебя? — наконец спрашивает Архаров.
— Попробовал бы… Я же с Василием заявилась.
— Одной премией я с ним не рассчитаюсь, — хмыкает он. — Изюмов не станет устраивать неприятностей, тут можно не беспокоиться. За ним всë же приглядывают… Давай поужинаем вместе?
Она останавливается, смотрит на него едва не с обидой. Полдня терзаться, чтобы получить приглашение на ужин? Да какой в этом смысл?
— А как же… Ты что же… даже ругаться не будешь?
Он растерянно взирает на нее в ответ, а потом неловко признает:
— Видимо, пора признать, что я выстрелил в ногу самому себе.
  
Глава 37
 
— Что? — не понимает Анна и отходит чуть в сторону, к перилам, чтобы не мешать суетливым прохожим. Они стоят под самым фонарем у начала Синего моста, и только Исаакий нависает впереди угрожающей темной громадиной.
Архаров делает шаг следом за ней, как привязанный, и излишне внимательно разглядывает шумную ватагу кадетов, устроивших катания на коньках по замерзшей Мойке.
— Аня, я тебе и начальник, и надзиратель, и любовник, — говорит он хмуро, — и не всегда успеваю переметнуться между этими ипостасями. Кого ты ждала сегодня? Того, кто подогреет твое чувство вины и пропишет строгий выговор? Так тебе было бы проще с собой примириться?
Она молчит, пораженная этими словами. Неужели с ней и вправду так трудно? Она утомила его?
— Твои отношения с собственным прошлым — это смертельные топи, которые могут утянуть нас обоих, — продолжает он размеренно. — Кто-то из нас должен оставаться на берегу, чтобы вовремя выдернуть тебя вверх. Я не буду спрашивать, что привело тебя к Изюмову, могу себе представить. Не буду спрашивать, почему ты решила рискнуть своим положением ради драгоценностей, от которых избавилась сей же час. Всë, что я могу сделать, — это подготовить к утру документы для Орлова и молиться, чтобы ничто не помешало ему их подписать… Тогда твое положение станет надежнее, и мне не придется бояться за каждый твой неосторожный шаг. Впрочем, это добавит мне новых страхов — кто знает, как ты распорядишься своей свободой?
— Начальник, надзиратель, любовник, — повторяет она, поскольку разобрала только это. — Что же из этого мучительнее?
Он коротко мотает головой — не то.
— Порой я задаюсь вопросом: знай я заранее, что полюблю тебя, вел бы себя иначе? И каждый раз прихожу к выводу, что нет. Невозможно быть добрее к человеку, который ненавидит тебя так отчаянно. Ты была готова разнести всë вокруг, и дай я слабину, всë могло закончиться дурно. Может, и обошлось бы, но готов ли я был рисковать? Много денег давать тебе было опасно, ты ведь могла просто раствориться на улицах Петербурга, наплевав на всë. Пристроить тебя к приличной вдове, как Медникова, я не решился — а вдруг бы ты обокрала ее? Общежитие, служба и несколько рублей — вот и весь твой первоначальный капитал, Аня. Признаю, ты превосходно распорядилась всем, что получила.
Он кажется слишком чужим в эти минуты, и Анне не верится, что еще несколько дней назад она нежилась, обнаженная, в его объятиях. Пропасть между ними кажется непреодолимой, и хуже всего то, что она не уверена, готова ли ее преодолевать. Все эти слова, такие бесполезные, никому не нужные, явно запоздавшие, — только об одном: Архарову невыносимо ее любить. Невыносимо жить с занесенным кнутом. Они могут только терзать друг друга, ранясь обо всë, что было сказано или сделано прежде.
  
Анна не то чтобы не может его простить — она просто не позволяет себе даже задуматься о том, виноват ли он перед ней и виновата ли она перед ним. До их встречи он, кажется, был счастливее.