Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

Неподвижные, как два бронзовых памятника, они стоят, не касаясь друг друга. Два человека посреди зимы — на перепутье.
— Лучше бы ты женился три года назад, — бормочет она тоскливо. — И сейчас бы…
— Сейчас бы ратовал за разводы с удвоенной энергией.
— Не терзал себя… мною.
Он смеется — посреди ее заледенелой трагедии, ненужности, сложности.
— Не шути так со мной, — просит тепло и мягко. — Никогда прежде моя жизнь не была столь захватывающей.
  
Это сбивает ее с толку. Она чуть поворачивает голову, чтобы лучше видеть его лицо, — и не находит там ни муки, ни сожалений, ни грусти.
— Саш, если бы ты мог выбирать, если бы чувства можно было бы обуздать, разве ты не оставил бы меня? — спрашивает она, настойчиво ища подтверждения, что в тягость ему.
— Аня, я могу обуздать почти всë, — говорит он с той уверенностью, которой она уже научилась верить. Анна неплохо изучила Архарова: это человек железной воли, но и не меньшего азарта. Именно эти качества делают его столь опасным. Такую силу хочется подчинить себе, потому что противостоять ей — бессмысленно. — Почти всë, — завершает он с улыбкой, — но мне никогда не победить тебя. Я говорю не о том, чтобы сломить тебя или уничтожить, а о том, что некое непобедимое желание всегда будет бросать меня к твоим ногам.
Анна пытается это обдумать, но тут же сдается. Ей хочется простых решений. Перейдешь мост — и всë наладится. Останешься здесь — и погрязнешь в своих противоречиях.
Ей понятно только одно, со всей очевидной безжалостностью: жизнь без Архарова — холод вперемешку с пустотой. Она же замерзнет, оцепенеет сама в себе. А что же с ним? Сплошное беспокойство: убили, не убили, задержался на службе или опять подсадную утку из себя изображает.
И всë же тоска такая острая, такая невыносимая, что она не выдерживает. Берет его за руку и ведет за собой через Мойку, и он молча подчиняется ей, и так горит всë в груди, что удивительно, как это еще не спалило ее заживо.
— Я хочу к Зине, — говорит она, совсем по-детски, и слезы обжигают ресницы. — Хочу к Зине прямо сейчас.
— Ну так и поужинаем у Григория Сергеевича, — тут же соглашается Архаров.
Исаакий усмехается, глядя на маленьких людей у своего подножья и их глупые беспокойства.
* * *
Дверь открывает красавица Надежда, и это мгновенно выводит Анну из того шаткого равновесия, которое она успела обрести по дороге.
Откуда в доме Прохорова прислуга Архарова? Ее место вовсе не здесь, это совершенно неправильно!
Надежда знает о тайной связи своего хозяина, не может не знать, она же не слепая. И смешение двух миров невероятно пугает.
— Все в гостиной, — сообщает она с таким видом, будто служит и здесь тоже.
— Ты припозднилась сегодня, — замечает Архаров, передавая ей свою шинель и покойницкое пальто.
— Так ведь мерки снимали, — объясняет она безо всякой робости. — А вас в такое время к ужину обыкновенно не дождаться.
Они проходят дальше по коридору, и через распахнутые двери доносится загадочное:
— Тридцать-то оно хорошо, да только далеко и тесно… Нет, сорок пять куда лучше…
— Лучше-то оно лучше, но сорок пять…
Анна узнает голос Голубева и тут же видит его самого: они с Зиной, голова к голове, что-то считают на бумажке. Прохоров полулежит на диване и, кажется, дремлет с книгой на коленях.
По крайней мере, он уже встает с постели.
— Аня! — Зина, раскинув руки, спешит к ней, стискивает в крепких объятиях. — Как же ты вовремя! Добрый вечер, Александр Дмитриевич.
— Саша пришел? — встрепенувшись, радуется Прохоров.
— Виктор Степанович, и вы здесь? — приятно удивляется Анна.
— Да вот кумекаем, — с улыбкой кивает на бумажку старый механик. — Отличную квартиру тебе подобрали, Аня, три комнаты, рядом с конторой. Если Ваську моего всë же отпустят… — он суеверно стучит по дереву. — Но коли сам Владимир Петрович хлопочет, то как пить дать отпустят.
— Квартиру? — она ощущает холод в груди. На какие деньги ей снимать целую квартиру?
— Мы всë посчитали, — заверяет Зина. — Если новых взяток не понадобится, то с твоих бумажек…
— Облигаций, — подсказывает Голубев.
— Да, с них, остается еще пятьсот рублей. Да еще сто рублей мы набрали из того, что ты прежде давала… Стало быть, если по сорок пять, то аренды хватит на год и месяц.
— А там и я начну с тобой расплачиваться по долгам. Почти два года спокойно протянешь, Аня.
— Да погодите вы! — умоляет Анна, напуганная этой кутерьмой. Она-то успела проститься и с облигациями, и с деньгами. Взятки — дело такое, как начнешь их раздавать, так не остановишься. Но, видимо, вмешательство ее отца сделало Васькину свободу дешевле. — Кто же сдаст квартиру поднадзорной со справкой?
— Это мы обдумали и решили арендовать на мое имя, — отвечает Голубев.
— Виктор Степанович, миленький, да ведь вас за развратника примут, а меня за содержанку!
— Может, я дядюшка, — приосанивается он. — Да и есть ли тебе дело до слухов?
— Мне-то нет, но как же ваша репутация!
— Аня, Аня, — он только качает головой.
— Квартира, — доносится до нее растерянный голос Архаров. — Васька. И в самом деле! Как это я упустил такое.
— Спальня, гостиная, а в третьей комнате можно и мастерскую придумать, — Зина явно довольна. — Завтра вечером и посмотришь.
— Они уже который день шушукаются, — усмехается Прохоров.
— Действительно рядом с конторой? — вовлекается Анна, всë еще прижатая плотно к большой и теплой Зине. — И я правда смогу ее оплатить и жить там сама по себе?
— Барыней, — целует ее в макушку подруга. — Надь! Накроешь на стол? — кричит она. — Я пока Аню обмерю!
— Как это обмеришь?
— Лентой. Пойдем.
Зина тянет ее в одну из комнат, где уже стоит швейная машинка, а на огромном столе лежит несколько отрезов ткани. Дымчато-серая практичная шерсть, торжественный винный бархат, светлый хлопок, который обыкновенно идет на сорочки. Парочка изрядно потрепанных модных журналов смотрятся вызывающе среди довольно куцых запасов.
— Так ты и вправду решилась заняться шитьем, — соображает Анна.
— Ты раздевайся, раздевайся, — командует Зина. — Выбирать тут не из чего, уж не обессудь, что раздобыла.
Анна неохотно тянется к пуговицам. Портних она начала избегать после маминого ухода. Еще девочкой слишком боялась разозлить отца, напомнив ему о беглянке, всегда тяготевшей к кокетству и красивым нарядам. С возрастом это вошло в привычку, но перечить Зине — себе дороже.
— Ты и Надежде шьешь? — спрашивает она, послушно избавляясь от платья. О том, что утром может измениться ее судьба, Анна говорить не решается — а вдруг Орлов передумает или еще что-то случится. Ей хочется мелких, незначительных хлопот, от которых не колотится сердце.
— Ну, барыни ко мне вряд ли пойдут, а вот прислуга — вполне. И то славно, что хоть без турнюров… А пышные рукава я тебе соображу.
— Ты еще кружева предложи, — пугается Анна. — С пышными неудобно…
— Ну хоть на бархатное обязательно нужно!
— А бархатное мне на что?
— В свет, Аня, в свет!
— Господи, Зина, что у тебя в голове, — вздыхает Анна, изнывая.
— А чего? Григорий Сергеевич отлично мне платит, так что через месяц-другой и на шелк тебе накоплю!
— Да ты с ума сошла, копить на меня!
— Виновата я перед тобой, — печально говорит Зина, довольно неуклюже снимая мерки. — Будто бросила дитя малое без присмотра! А чего же поделать, Григорий Сергеевич тоже без меня не обойдется. Хоть разорвись между вами!
Анна ловит ее руку с карандашом, прижимает к груди.
До сих пор ее подтачивала не то что обида, нет, на обиды нужно иметь смелость, — невероятное чувство потери: вот была с ней рядом подруга, а потом ушла, и горечь разъедала душу. А теперь так стыдно, что она опутала бедную Зину — а та и опуталась. На шелка для Анны экономит, куда это годится.
  
— Голубушка ты моя, — говорит она серьезно, — как ты вовремя к Прохорову перебралась! Я уж поживу сама как-нибудь, ведь и мне пора учиться о себе заботиться. Будем ходить друг к другу в гости, плохо ли?