Расплата (ЛП)

— С твоими тенями было так же, разве нет? До того, как вы с Реном начали тренироваться, до того, как помогла Морана, я много раз слышал от тебя, что они кажутся живыми и пугают тебя.
Нахмурившись, я снова посмотрела на стол. Разумеется, всё королевство слышало, как мы с Реном препирались на его землях, ходя друг за другом по пятам в отчаянной попытке оставить последнее слово за собой.
  
— Есть ли здесь, в Инфернисе, кто-то с подобной силой? — спросил Драйстен, когда я не ответила, погрузившись в воспоминания о Рене.
Торн поджал губы, и в уголках его глаз залегло напряжение.
— В чем дело? — надавила я, когда он не ответил. — Неужели здесь никого нет?
Покачав головой, Торн провел рукой по бороде.
— Есть один, но он… странный. Зейн занимает место во внутреннем круге Рена уже тысячи лет как дитя вневременного бога, как и я. Но он нелюдим, как и Морана, и предпочитает проводить время в Лабиринте, а не в замке.
Лабиринт. Странное творение природы между Ратирой и Пиралисом, на которое я часто заглядывалась, но так и не решилась исследовать. Странно, что бог предпочитает проводить там время, но я лишь издала негромкий звук согласия.
Утром я найду Зейна и расспрошу о его силе, чтобы узнать, сможет ли он помочь мне разобраться в моей собственной. Но сейчас ноги налились тяжестью, пока я поднималась по лестнице, не в силах найти силы даже на то, чтобы призвать тени и перенестись в наши покои. Уверена, я уснула прежде, чем голова коснулась подушки Рена, и образы его лица уже плыли в моих мыслях.
ГЛАВА 20
Ренвик
Прошли дни или часы? Недели или столетия? Я не мог сказать, пока мы бродили в междумирье. Каждый раз, закрывая глаза, я видел Оралию: её лицо, искаженное горем, её крики, звучащие в моих ушах. Это было не то воспоминание, которое я хотел хранить о своей паре, и всё же именно оно жгло ярче всего, когда мы останавливались на отдых, когда моя мать расправляла крылья и взмывала в небо для коротких полетов, оставляя меня прикованным к земле. Я и не знал, что это зрелище может причинять такую боль.
Рядом возвышалась высокая гора, её зазубренная черная вершина была видна с того места, где мы находились. Я застонал, раздражение зудело в моих венах, пока Астерия сидела под узловатым деревом, кора которого казалась черной в вечной ночи.
— Какой смысл в этих скитаниях? — слова сорвались сквозь стиснутые зубы, ногти впились в ладони.
Астерия печально посмотрела на меня, обхватив колени руками, её серое одеяние осталось нетронутым милями, что мы прошли, и дикими лесами, что мы пересекли. Время здесь было иным. Я чувствовал это с каждым вдохом, хотя и не мог осознать эту разницу. Но мы странно двигались сквозь пространство: один пейзаж перетекал в другой, словно миры сворачивались сами в себя.
— Я знаю, ты хочешь, чтобы я сказала, что в моих странствиях есть какой-то смысл, — пробормотала она, протягивая руку, чтобы погладить ствол рядом с собой. — Но его нет.
— Тогда зачем мы идем? Куда мы направляемся? — мой тон был резким, слишком резким.
Её лицо лишь отразило печальное смирение.
— Я брожу по этому миру тысячелетиями, сын, и лишь с одной целью — отогнать печаль, что подкрадывается, стоит мне остановиться. Дабы убежать от безумия, которое маячит тенью после столь долгого одиночества.
Огонь моего раздражения вспыхнул настоящим пожаром. Тифон сделал это — сообщник нашего отца, он обрек мою мать на эти… страдания. Я взревел, обратив свою ярость на дерево перед нами. Я обрушил кулаки на его острую кору, крича, когда древесина разлеталась в щепки под моими руками, а костяшки пальцев взрывались болью.
Оралия вспыхивала перед глазами, её испуганное лицо было очередной раной на моем сердце. Я взревел снова. Удары никак не помогали унять бушующий прилив ярости. Напротив, боль только росла, множилась, пока я не зашелся в тяжелом дыхании посреди ночи, а мои крики не отразились эхом от склона горы.
— Тише, — успокаивающе произнесла Астерия, убирая волосы с моего лица, пока я стоял на коленях перед уничтоженным деревом, чувствуя пульсирующую боль в коже.
Воздух со свистом проходил через мои легкие, и я нахмурился, разглядывая свои руки. С моих костяшек капала не кровь, а странная, мерцающая субстанция.
— Дерево кратус…
Мать издала звук согласия, потянувшись вперед, чтобы пропустить через пальцы обломки древесины и листья.
— Да, это было оно.
С обострением чувств сила разлилась по моим венам. Я глубоко вдохнул, затем еще раз. Странно, я словно чувствовал запах тумана Инферниса, того самого, который, я надеялся, окутывал его в мое отсутствие. А когда я обернулся, мне показалось, что кто-то говорит, в горах мелькнул огонек.
Горы Тилиф.
— Мама… — выдохнул я, поднимаясь на ноги.
Астерия обернулась, нахмурившись и проследив за моим взглядом.
— Что там?
Дрожащей рукой я указал на горы, на пещеры, высеченные в склонах, и на странную мерцающую жидкость, капавшую из глубоких порезов на моих ладонях на землю, которая под моими ногами становилась ярко-зеленой.
— Ты видишь?
Но мать лишь покачала головой, подходя ближе, чтобы осмотреть раны. Светящаяся жидкость размазалась по её ладоням, когда она вытащила несколько заноз и замерла, глубоко вдыхая.
— Что это?
Мое сердце тревожно екнуло.
— Это туман, который я создал, чтобы отделить Инфернис от Эферы. — Я развернул её, снова указывая на свет в горах. — А это горы Тилиф, куда души отправляются, чтобы встретиться со своими потаенными страхами.
У неё отвисла челюсть, она прижала ладони к губам.
— Как тебе это удалось?
Я убрал её руки от лица, глядя на серебро, размазанное по нашей коже.
— Должно быть, это моя кровь, только я её не узнаю.
— Но это не твое тело. Это не может быть кровью, — пробормотала Астерия, переворачивая мои ладони и наблюдая за медленно заживающими ранами, прежде чем закрыть глаза и глубоко вздохнуть. Её связь с этим местом была сильна после тысячелетий заточения, и я знал, что она находила способы на короткие мгновения общаться с миром живых, пусть и только через тех, кто видел сны или пребывал в лихорадке, как Оралия в детстве. — Я полагаю, это квинтэссенция твоей магии. Твоя сила в чистом виде.
Эта эссенция создала разлом в междумирье — окно в мир бодрствующих, по которому мы бродили призраками. Я не стал раздумывать, просто схватил щепку и побежал туда, где, как я знал, должен стоять замок. Пейзаж расплывался, словно я запутался в газовой занавеске, очертания вяза, под которым мы обычно сидели с Оралией, то проступали, то исчезали. Серебряная нить в моей груди натянулась, призывая меня. Я побежал быстрее, слыша за спиной хлопанье крыльев следовавшей за мной Астерии.
Я резко затормозил, тяжело дыша: там, передо мной, богиня с вьющимися волосами цвета заката шла к реке Аталь. Воды реки текли спокойно, едва журча, и магия подсказала мне, что это не совсем Оралия, лишь её призрачный облик из сновидений, который я видел прежде.
— Eshara, — позвал я негромко, как зовут того, кто ходит во сне.
Оралия замерла с медлительностью спящих и обернулась с отсутствующим видом, на её губах заиграла улыбка. Осторожно я приблизился, мои руки теперь были покрыты засохшей магией, и увел её от берега.
— Я не хочу… — её голос затих, а внимание снова переключилось на реку.
Она не хотела помнить. Боль полоснула по моему сердцу. Страдание явственно читалось на её лице: в темных кругах под глазами и в том, как тяжело поникли её плечи. Я убрал волосы с её щек, приподнимая её лицо к своему.
  
— Я не виню тебя, — ответил я, запечатлев поцелуй в ложбинке между её бровей.
Осознание кольнуло мой затылок. Она как будто не слышала меня по-настоящему, словно завеса между нами колыхалась, закладывая ей уши. Я сделал шаг назад и её руки бессильно опали по бокам, когда я её отпустил. Возможно…