Расплата (ЛП)

Оралия снова и снова проводила через междумирье в сторону Инферниса около тридцати человек. В конце я мог поклясться, что с ней был ее приемный брат Кастон, принц Эферы, поддерживавший под руку еще одного мужчину. Ни на ком не было золотой брони, ни одного шлема Золотого Короля.
— Похоже, она собирает воинов, — пробормотал я, проводя рукой по волосам. Сердце тяжело билось в груди.
  
Мы были близки. Я посмотрел на мать, ее лоб прорезала тень тревоги.
— Нам нужно придумать, как вернуть тебя обратно.
Астерия нахмурилась, медленно выдыхая через нос:
— Не думаю, что это возможно.
На моей челюсти дернулась мышца. Мы снова и снова затевали этот разговор, и мы возвращались к нему уже не раз с момента моего попадания сюда.
— Раньше так и было. Но теперь я здесь… Мы многое узнали об этом месте. С помощью Самары…
— Я смирилась со своей судьбой, милый, — мягкость ее слов ранила.
Это была не та женщина, что я знал. Не та богиня, что шла против моего отца и его безумия, что не могла спокойно смотреть на то, как боги порабощают людей. Этот огонь в ней угас, сожженный одиночеством и отчаянием, осталась лишь оболочка.
— Ну а я нет, — ответил я, не скрывая горечи. — Ты не хочешь покинуть это место? Ты не желаешь, чтобы Тифон ответил за свои преступления?
Она поджала губы, сглотнула:
— Конечно, хочу.
Я приподнял бровь:
— Чего именно ты хочешь? Покинуть это место? Или чтобы Тифон получил по заслугам?
— И того, и другого. Конечно, и того, и другого.
Ее слова подлили масла в костер, что всегда горел внутри. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Тебя не ужасает то, что он сделал?
Астерия моргнула:
— Как ты можешь такое спрашивать? Конечно, ужасает.
Я покачал головой и горько усмехнулся:
— Потому что все это время ты просто шла рядом, слушала о моих страхах, но ни разу не показала гнева за то, что случилось со мной… с нами.
— Прошло много лет…
— Несколько ней, Мама, — резко перебил я. — А может, недели, или больше, но для меня это было словно вчера, когда Тифон подвесил меня, разорвал на части… И знаешь что? Я ощущал каждую секунду этой агонии. Я прожил каждое мгновение пытки, пока из груди не вырвали сердце, а голову не срубили с плеч.
Астерия отвернулась, но я поймал ее за руки, отвел их от лица и заставил смотреть на меня.
— По болту в каждую руку, в каждую ногу. Еще один в грудь, — я коснулся места между ребрами. — А затем смертельный удар в шею.
Полуночные глаза, такие же, как у меня, блеснули, по бледным щекам скатилась алая влага.
— Ты мог бы остановить его?
Я кивнул:
— Мог. Но я потратил последние силы, чтобы отправить Оралию обратно к берегам Инферниса.
Потому что моя пара всегда будет на первом месте. Я бы умер еще тысячу раз, если бы это означало, что она в безопасности. Горло Астерии вновь дернулось, она с трудом проглотила слова, что так и не сорвались.
— Ты видела, какой хаос он творит, и это было не тысячелетия назад. Это было вчера, и позавчера, и будет завтра, и послезавтра, — я взял ее лицо в ладони. — Разве ты не видишь?
— Мой гнев горит, но пожирает только меня, — прошептала она. — Я поняла века назад, что он бесполезен перед лицом стольких лет. Тифон неуязвим для этого огня.
Я наклонился, заглянув ей в глаза, руки спустились на ее плечи:
— Тогда заставь его почувствовать. Захоти покинуть это место, найди способ увидеть, как он горит.
Она покачала головой:
— И кем я тогда буду? Миру больше не нужны Великие Матери, как они это называют.
Я выпрямился, взгляд устремился к тому месту, где прошла Оралия:
— Ты будешь клинком в руке того, кто его уничтожит. Кинжалом, что вонзится в бок неожиданно. Поступи на службу моей паре.
Я снова посмотрел на мать и уловил в ее взгляде перемену, легкое удивление, приоткрытые губы.
— Потому что ее магия — это то, что меняет все.
ГЛАВА 32
Оралия
— Думаю, я что-то потеряла… — слова прозвучали тихо, едва различимо на фоне треска камина.
Сидеро сидел рядом со мной на подоконнике нашей с Реном комнаты, мы молча смотрели в темноту за окнами, деля тишину.
Весь вечер я провела с Торном и Горацием, допрашивая солдат Кастона. Пусть у Горация и не было силы Кастона, позволявшей видеть истину в словах, но он мог взвесить груз на душе человека. И, оценивая их характер, он не увидел в тридцати двух людях и полубогах ничего, что могло бы вызвать беспокойство. Лишь настороженность, сомнения и отчаянное желание поступить правильно.
Когда солдат Кастона разместили и накормили, я почти сбежала в свои покои, где меня и нашел Сидеро. Я испытала облегчение от того, что он не стал говорить… просто сидел рядом, пока слабый закат перетекал в сумерки, а сумерки в ночь.
— Что именно, по-твоему, что потеряла? — мягко спросил он, когда я не продолжила.
— Убивая, я не колебалась, — выдохнула я, сжимая пальцами подкладку халата. — И когда Кастон попросил пощадить одного из своих людей… когда умолял отвести его к Торну… я не смогла найти в себе ни капли сострадания.
Я посмотрела на Сидеро, его губы сжались в тонкую линию. И когда наши взгляды встретились, в его глазах я увидела то чувство, которого больше не находила в себе.
— Вместо того чтобы броситься его спасать, я взвесила цену… стоит ли брать его в Инфернис, спасать его. Человека, которого я никогда не встречала, чья верность были лишь на словах, — я снова уставилась в окно, прижавшись лбом к прохладному стеклу. — Даже сейчас я не нахожу в себе сожаления, лишь… спокойное принятие того, что произошло. Как будто это был просто разговор, а не момент, когда я смотрела на вывалившиеся из живота внутренности человека.
Краем глаза я заметила, как Сидеро шевельнулся, его губы напряглись, а потом расслабились.
— Я понимаю, о чем ты говоришь. Потерять свою… — он на миг задумался, подыскивая слово, — человечность, хотя я и не уверен, что это слово применимо к богу. Но я слишком хорошо знаю, каково это — взвешивать жизнь на ладони, как будто это готовый к сбору спелый плод. Трудно не потерять частицу себя, когда вся твоя жизнь — это лишь убийства, бесконечная война и кровопролитие.
— Как ты нашел его снова? Сострадание?
Он поджал губы в раздумье, склонив голову набок.
— Время. Это лучший бальзам для раны, даже если поначалу кажется пыткой.
В последнее время казалось, что время — это ответ на всё. Будто стоит мне проявить терпение, и все вопросы разрешатся сами собой. Но у меня не было времени: ни на то, чтобы ждать воскрешения Рена, ни на то, чтобы эта рана внутри меня затянулась.
— Рен бы понял, — прошептал Сидеро. — Он бы не стал винить тебя за подобное.
Я кивнула:
— Я желаю его утешения превыше всего.
Сидеро накрыл мою ладонь своей теплой ладонью и легонько сжал её. Еще в самом начале я обнаружила, что они невосприимчивы к моей силе и к тому, как она проникает в души. Счастье и умиротворение, которые приносили мои прикосновения, не достигали их, и я могла лишь догадываться, что это потому, что они и так были в мире с собой. Сидеро искупил свои преступления за войны, в которых сражался столетия и столетия назад, и простил себя задолго до того, как я ступила на эти берега.
На самом деле, они могли бы вознестись за сотни лет до моего рождения, но предпочли остаться. Их преданность Рену и этому королевству была слишком велика.
— Скажи ему, поговори с ним, и, возможно, он услышит.
Я не ответила. Я никому не рассказывала о своих визитах в междумирье, как не рассказывала и Самара. Это было слишком личным — признаться, что я видела Рена, говорила с ним, обнимала его в том странном месте между мирами. Но Сидеро был прав, возможно, разговор с Реном унял бы мой страх.
  
Они не стали настаивать или расспрашивать о том, что еще произошло тем утром в Западных Пределах. Спустя долгое время я вздохнула, потирая веки кончиками пальцев, и попросила их найти Самару и привести её ко мне.