Золотко партии (СИ)

Я не собиралась в Корее развивать промышленность: в СССР и без меня было много людей, этим занимающихся. А вот предоставить корейцам небольшой, но очень устойчивый источник денег было бы неплохо, причем неплохо именно для меня в плане завоевания мирового господства и на еще одной поляне. Заодно мы с товарищем Кимом еще парочку мелких вопросов обсудили, уже не касающихся кино или музыки, но для меня довольно важных: товарищ Ким (точнее, все же корейский народ под его руководством) мог очень сильно помочь мне в деле упрощения анализа музыкальных произведений на предмет поиска плагиата. Не напрямую, а в качестве, скажем, четвертой производной — но его помощь от этого менее значимой не становилась. Простая такая помощь: напротив Благовещенска в китайском городе Сахалян (точнее, на площадке в паре километров от города) заработала первая в Китае «экспортно-ориентированная паяльная фабрика», где в три смены по четыре тысячи китайских девиц паяли всякое (пока что в основном гибридные схемы и в гораздо большем количестве «обычные электронные платы»). И это было замечательно, по расчетам Госплана эта фабрика «высвобождала» в СССР минимум двадцать тысяч человек. Но чтобы фабрика работала, требовалось обеспечивать ее комплектующими (с советской стороны реки), а обратно готовую продукцию нужно было увозить — и для этого требовалось, чтобы и в Благовещенске довольно много советских людей работало. А людям-то надо где-то жить, ну а чтобы люди оттуда быстренько с работы не увольнялись, переезжая в «более благоустроенные места», нужно было, чтобы люди там жили даже получше, чем где-то еще. То есть требовалось построить овердофига всякого разного: жилье, учреждения детские, поликлиники с больницами, магазины и все прочее — а вот нанимать на строительство китайцев по ряду причин ни я не хотела, ни советское руководство. А вот против участие в работе корейских строителей, как я специально перед поездкой уточнила у Владимира Ефимовича, у руководства СССР возражений не было. Более того, товарищ Семичастный успел, пока я в Пхеньяне прохлаждалась, организовать Благовещенский строительный трест и уже руководство этого треста все дальнейшие переговоры с корецами и провело.
  
А мне этот завод (и непрерывная его работа) были важны потому, что как раз перед Новым годом мне фрязинские инженеры показали свою «новинку». Показали ее мне просто потому, что я им все схемы этой «новинки» лично ручками нарисовала, а они мои картинки воплотили в «металл и стекло». То есть стекло там точно было: кинескопы — они сейчас именно из стекла и делались. А кинескоп на «новинке» был просто шикарный, его для «переносного цветного телевизора» сделали. Ну, если кто-то достаточно сильный, то телевизор с сорокасантиметровой трубкой он действительно мог именно переносить, но я таскать новую игрушку вообще не собиралась, тем более что «телевизор» был лишь одной из составных ее частей. А всего «частей» было три, если отдельной частью считать клавиатуру. И все вместе это должно было обойтись в производстве менее чем в пятьсот рублей! Правда, при условии, что производство уже налажено, а пока до этого было очень далеко…
Так уж исторически сложилось, что когда я («русская я») выросла большой, рыжей и толстой… то есть уже стала работать схемотехником и занималась разработкой кое-каких компонентов вычислительной техники, у моего знакомого появился компьютер под названием «Amstrad CPC464». И этот компьютер у него сломался, и меня попросили помочь с починкой. И я помогла, но так как никакой документации на машину не было, пришлось самостоятельно с устройством ее разбираться и схемы составлять средствами реверс-инжиниринга. Тогда это позволило мне заработать кучу денег… кучку все же, но теперь я эти схемы фрязинским инженерам нарисовала вообще не приходя в сознание. А так как комп-то был как раз на Z-80 построен, то результат порадовал не одну меня: даже самая первая серия микропроцессоров, сошедшая с установок Фрязинского завода, прекрасно работала на трех мегагерцах и считала со скоростью в полмиллиона коротких операций в секунду — это при том, что новейший «Мир-2» имел скорость вычислений всего в двенадцать тысяч операций. Но и этого было мало: «Мир» занимал целую комнату, весил полтонны, жрал два киловатта электричества. Но главным отличием «моей» машинки от «советского чудища» было то, что «Мир» в производстве стоил больше ста десяти тысяч рублей — а это против моих пятисот выглядело более чем стремно.
Правда, у «моей» машинки было два серьезных недостатка, и первый заключался в том, что процессор в принципе не умел умножать и делить числа. То есть таких операций в него не было заложено, но я на уровне схемы знала, как реализовать довольно простенькие и достаточно быстрые подпрограммки, проблему решающие — а при такой разнице в цене это вообще проблемой не было. К тому же я знала, как в машинку впихнуть сопроцессор (в виде «внешнего устройства», как когда-то это было сделано компанией «Tandy» и даже на плате поставили нужный разъем), так что данную проблему я проблемой вообще не считала.
А вот то, что к концу февраля во Фрязино эту машинку впихнули в корпус из кованного железа, меня сильно обидело, и я даже устроила по этому поводу небольшую истерику — но парни меня «успокоили», просто сообщив, что «ну нет в СССР столько ударопрочного полистирола, нет!» А на нет, как известно, и суда нет — но это только в том случае, когда нет много денежек. А когда денежки есть, то «возможны варианты»… жаль, что варианты эти тоже быстрыми не кажутся.
Впрочем, я руководству о своих переживаниях рассказывать не стала — просто потому, что спрашивали меня «важные товарищи» совсем о других вещах. Причем о вещах, на первый взгляд, с вычислительной техникой напрямую не связанных:
— Гадина, — сразу с места в карьер пустился Леонид Ильич, — я вот одного не пойму: ты же вроде как музыкант… ну да, в электричестве разбираешься, не спорю. И, откровенно говоря. я восхищен тем, что ты по этой части придумываешь, ведь даже американцы твои магнитофоны «Бетакам» у нас тысячами покупают, я уже не говорю о «БетаВХС». Но там я хотя бы понимал, зачем ты это придумывала, а вот зачем ты в вычислительную технику ударилась… Я не хочу сказать, что это плохо, наоборот, это замечательно у тебя получилось, но вот понять зачем…
— Так тут и понимать нечего. Я придумала кучу музыки, разные сволочи ее у меня стараются украсть, у Васи целая толпа людей пытается этих воров отловить — но при таком количестве музыки это работа просто адова. А вот если всю музыку запихивать в такую вычислительную машину в виде специальных символов, то машина обнаружит плагиат буквально за секунды, а не за недели и месяцы, как это люди проделывают.
— То есть ты все это придумала, чтобы у тебя музыку не воровали⁈
— Конечно, а зачем мне еще-то машина вычислительная нужна? То есть я знаю, что с помощью таки машин можно и очень много денежек с буржуев слупить, продавая им такие задорого…
— Ты опять о денежках и о буржуях! А что, советским людям эти машины, по-твоему, не нужны будут?
— Нужны, и для чего — пусть другие люди думают, мне-то думать в эту сторону просто нечем. А вот буржуям их мы продавать не просто можем, но и должны. Потому что я знаю, как для таких машин придумать очень хитрые программы, чтобы люди на них в игры играли. А человек, на дорогущей и потенциально очень полезной машине играющий в игрушки, к созидательной деятельности становится неспособен, и если мы буржуям вкорячим пару миллионов таких машинок, то, считайте, минимум миллион достаточно грамотных специалистов выпадет из созидательной деятельности. Буржуйские дети будут расти идиотами необразованными: им просто учиться будет некогда, да и прочих очень положительных для нас результатов мы получим фигову тучу. Это будет такой незатейливой технологической диверсией против Запада. Долгоиграющей диверсией…
  
— Но ведь и наши дети…
— А для наших детей нужно будет другие игрушки запрограммировать, развивающие и обучающие. Тут вопросов, конечно, много возникнет…