На изломе (ЛП)

— А кого ещё? Я был единственным человеком, который присматривал за ней.
— Сколько тебе было лет, когда она умерла?
— Мне было шестнадцать. Я отбывал срок в колонии для несовершеннолетних за какую-то ерунду. Если бы я был на свободе, она осталась бы жива. Я бы позаботился об этом. Я сказал ей, что всегда буду рядом, чтобы защитить её, но у меня ничего не вышло. Вот и всё. Ей было всего четырнадцать лет, чувак. Какой-то ублюдок накачал её. Всего один раз, и этого было достаточно.
  
— Мне очень жаль.
Он кивает, и на минуту опускает голову, прежде чем снова поднять глаза.
— Какой была твоя жизнь дома, Круз?
— Дома? У меня никогда не было дома. Нас с Марией отправили в приёмную семью в Аризоне, откуда мы родом, когда мне было восемь, а ей всего шесть. Наша мама... В общем, не хочу о ней говорить. Нас поместили в систему, а потом одиннадцать раз перевозили, пока, в итоге, не разделили. — Он на мгновение отводит взгляд, а затем ругается себе под нос. — Я сказал себе, что смогу справиться с чем угодно, с любым дерьмом, которое эти ублюдки творили со мной, пока я был рядом с ней, чтобы защитить её.
— С чем тебе пришлось столкнуться в приёмной семье?
Он выдыхает и откидывается назад, снова глядя вдаль.
— С чем пришлось столкнуться? Некоторые из них морили нас голодом. Мы жили в одном месте, где на холодильниках висели замки. Нас пороли, били по рукам, связывали. Был один чувак с сигаретами... — Он замолкает, потом слегка качает головой. — В общем, я всегда чувствовал, что у меня есть цель, пока Мария не умерла. — Он затихает на минуту. — После смерти сестры я вступил в банду. После её передозировки у меня внутри будто вспыхнула ярость, понимаешь? — Он поднимает кулак и слегка постукивает им в области сердца. — Как будто мне уже было на всё наплевать.
— Ты всё ещё в банде?
— Нет. Именно поэтому я переехал сюда, в Сан-Франциско. Чтобы уйти от всего этого. Но, чувак, от себя не убежишь.
— На чём ты сидишь, Круз?
Он с шипением выплёвывает слова сквозь зубы.
— Героин, в основном.
— Ты бы хотел завязать?
— Конечно. Я хотел бы стать чистым. — Он замолкает на мгновение. — Хотел бы, чтобы Мария мной гордилась. Если она смотрит на меня с небес, я бы хотел, чтобы она сказала: «Эй, это мой сильный брат, и он справился со своим дерьмом. Он — молодец».
Лицо Круза искажается, и он опускает голову на руки.
— Выключи это дерьмо, — говорит он, махнув рукой в сторону камеры. — Я передумал. Я больше не хочу ничего говорить.
  
ГЛАВА 23
 
Эмброуз сидел в конце бара на том месте, куда не доходил тусклый свет. Он устроился лицом к двери, к которой вела небольшая лестница. Благодаря такому обзору и свету с улицы он мог увидеть любого вошедшего человека раньше, чем он увидит его. Он уже приметил служебный выход в задней части здания, через который можно будет выскользнуть в случае необходимости.
Конечно, ты всегда думаешь о возможных путях отступления. 
Во-первых, это уже стало привычкой. Его работа была связана с риском, и он всегда должен быть начеку. Но, кроме того, у него было ощущение, что сейчас инспектор Леннон Грей будет работать над этим делом ещё усерднее, чем раньше. Об этом говорил инстинкт, которому с годами он научился доверять. Но Эмброуз также знал, что расстроил её своим обманом, и она захочет узнать, почему он поступил именно так.
Он чувствовал себя чертовски виноватым из-за этого. Вдобавок, её временно отстранили. Об этом ему рассказал его источник в полиции Сан-Франциско. Она не заслуживала того, чтобы её обманывали, а он завёл их отношения дальше, чем было нужно, пусть и не так далеко, как ему хотелось бы. Он всё усложнил и устроил ей неприятности, но и себе тоже.
Так что да, он был готов поспорить на что угодно, что даже без полицейских полномочий она будет упорно работать над этим делом. Обида и гнев усилят её стремление узнать ответы. Но он должен был найти эти ответы первым, и, чёрт возьми, собирался это сделать.
Что касается этой конкретной зацепки, то ей будет трудно получить здесь информацию. Леннон Грей излучала порядочность, закон и порядок, независимо от того, было ли у неё оружие или нет. И он сомневался, что она знает, как избавиться от этого и сыграть другую роль.
Ему не нравилось, что она находится без охраны в криминальных районах города и в барах, подобных этому. И он сам был в этом виноват, поэтому ему нужно было работать ещё быстрее, чем раньше.
Хорошо, что он уже был на шаг впереди неё. Док узнал Чериш, и у него было её имя. Чериш Олсен. Она прошла несколько испытаний, но в итоге не стала подходящим кандидатом для проекта. Она ушла куда-то ещё? Откликнулась на другое предложение? Имеет ли это место какое-то отношение к делу? Эмброуз не знал, но решил, что стоит заглянуть за занавес.
К нему подошёл бармен, кивнув подбородком к нетронутому виски.
— Полагаю, раз ты здесь не для того, чтобы пить, значит, ты пришёл за чем-то другим?
— Возможно. Что ещё вы здесь предлагаете?
— Я просто разношу напитки. Об этом тебе придётся спросить у Карло. Он в задней комнате. Красная дверь. Я позвоню ему и предупрежу, что ты придёшь. Тебе понадобится вот это. — Бармен положил на стойку ключ, и Эмброуз посмотрел на него, затем взял и сжал в кулаке.
— Спасибо.
Эмброуз встал, когда бармен достал из кармана телефон и начал набирать номер. Вместо того чтобы направиться по коридору, в конце которого находилась большая дверь и, вероятно, туалеты, он прошёл небольшое расстояние до двери в углу. Эмброуз подёргал ручку, и, обнаружив, что дверь заперта, воспользовался ключом, который ему только что дали. Коридор, в который он попал, был тусклым, над ним мерцала единственная лампочка, придавая пространству жутковатый вид. В конце коридора находилась красная дверь, и Эмброуз направился к ней, по пути заглядывая в другие комнаты, откуда доносились приглушённые звуки секса и рыданий. От этих звуков Эмброуз поморщился и сжал кулаки.
После того, как он постучал в красную дверь, её открыла женщина в белом бикини и туфлях на платформе. Выражение её лица оставалось скучающим, когда она отступила в сторону, пропуская его внутрь. За большим письменным столом лицом к нему сидел мужчина.
— Карло?
— Да, присаживайся, — сказал Карло.
Женщина в бикини опустилась на кушетку у стены справа от него, а Эмброуз сел в кресло перед его столом, на которое указал Карло.
— Чем могу быть полезен?
— Я здесь, потому что у меня особый аппетит, — сказал он.
Карло откинулся на спинку кресла, не выглядя впечатлённым.
— Разве не у всех нас? — Он подался вперёд, переплетая пальцы. — Мы не поставляем сюда детей. Только насилие. Если нужны несовершеннолетние, то на Полк-стрит есть детская площадка
Детская площадка.
Он сглотнул ярость, поднявшуюся в его груди от этих двух слов.
— Нет, никаких детей.
— Хорошо. Нашим девушкам и нескольким парням, если тебе так больше нравится, больше восемнадцати лет, и они охотно принимают участие в происходящем.
Он скривил губы, надеясь, что ему удалось изобразить подобие улыбки.
— Это всё, что я ищу. Однако, я предпочитаю немного «тёмные» вещи.
Мужчина наклонил голову.
— Если зайдёшь слишком далеко, то наши дела закончатся.
— Что значит слишком далеко?
— Всё, что усложнит мою жизнь или приведёт сюда власти, ясно?
Эмброуз кивнул.
— У нас есть врач, готовый приехать на дом, но он может починить только то, что возможно, так что не переусердствуй. Если одна из моих девочек попадёт в больницу, то нам конец.
  
— Я понимаю.
Карло пододвинул к нему папку. Эмброуз посмотрел на него, затем указательным пальцем открыл её и стал листать. Гнев закипал в его жилах, когда его глаза натыкались на одну женщину за другой. «Мясо». Этих женщин считали «мясом». Их характеристики были размещены рядом с их фотографиями, на которых один чувственный взгляд сменялся другим. Улыбки выглядели настолько натянутыми, что он удивился, как на их губах ещё не появились трещины.