Огонь с небес (СИ)

— Усов. Зенитка. Первая.
— Вижу!
Выстрел. КВ дёрнулся, привычная отдача. Колобанов прижался к перископу, ища попадание. Есть. Снаряд ударил в щит зенитки, сбоку, и она развалилась, как карточный домик. Расчёт, копошившийся вокруг, попадал на землю, кто от взрывной волны, кто добровольно.
— Вторая!
— Родин, бронебойный!
Лязг, удар. Снаряд в казённике.
Вторая зенитка стояла дальше, за бронетранспортёром. Расчёт пытался развернуть её, разворачивали ствол с юга на восток, на лес, откуда стрелял невидимый КВ. Медленно, тяжело.
  
— Дистанция тысяча триста, — сказал Усов. — Бронетранспортёр мешает.
— Бей через него.
Выстрел. Снаряд пробил бронетранспортёр навылет, прошёл через оба борта, как через картон, и ударил в основание зенитки. Ствол «ахт-ахт» задрался вверх, лафет покосился. Расчёт разбежался.
— Обе, — сказал Колобанов.
Две зенитки. Главная угроза. Ликвидирована за тридцать секунд, пока немцы приходили в себя после «Катюш». Теперь можно работать.
— Всем, вперёд! Огонь по танкам!
Шесть КВ вышли из леса. Не быстро, КВ-1 вообще ничего не делает быстро, но неостановимо. Тяжёлые серо-зелёные машины, сорок семь тонн каждая, ползли по полю, и их пушки работали мерно, как метрономы.
Немецкие «тройки» были застигнуты в худшей из позиций, какую можно представить. Экипажи, выскочившие из танков на завтрак, теперь лезли обратно, но некоторые машины стояли с открытыми люками, без наводчиков, без заряжающих. Те, кто успел, разворачивали башни, стреляли. Снаряды щёлкали по броне КВ, как горох. Пятьдесят миллиметров. Бесполезно. Колобанов слышал удары и уже не вздрагивал, привык. Броня держалась. Сто миллиметров лобовой защиты, и ни одна немецкая танковая пушка на этом поле не могла их пробить.
— Усов, «тройка», слева, четыреста метров.
— Вижу. — Выстрел. Попадание. «Тройка» задымила, пламя полезло из моторного отделения.
— Следующая.
— Есть следующая.
Они стреляли и стреляли, и немецкие танки горели, один за другим, как свечи, которые кто-то зажигал нетерпеливой рукой. Слева работал Усович, его КВ шёл в тридцати метрах, и Колобанов слышал его выстрелы, видел результаты: ещё одна «тройка» замерла, башня дёрнулась, из люков повалил дым. Справа стреляли КВ из бригады Жарова, необстрелянные экипажи, и били хуже, мазали чаще, но при такой плотности целей промахнуться было трудно.
Потом ударил Жаров с юга. Колобанов услышал грохот южнее, обернулся к перископу. «Тридцатьчетвёрки» выходили из-за холма, развёрнутым строем, десять машин, и с ними ещё шесть КВ, и все стреляли на ходу, и немцы оказались зажаты между двумя огнями, между молотом и наковальней.
Panzer III попытался уйти. Развернулся, дал полный газ, побежал по полю к дороге на Крупки. Усов положил снаряд ему в борт, за башню. Танк дёрнулся, встал, из него полезло пламя, густое, жирное, чёрное.
(как я и говорил по русски «Панзер» не звучит совсем.)
«Четвёрка» стояла на краю посёлка, длинноствольная, опасная. Её командир, единственный, кто не потерял голову, развернул башню и выстрелил в ближайший КВ из бригады Жарова. Попал. В борт, под углом, и Колобанов увидел, как на броне КВ вспыхнуло, как дёрнулась башня. Но КВ продолжал двигаться, только гусеница слетела, и он закрутился на месте. «Четвёрка» выстрелила снова.
— Усов! «Четвёрка», правее, за сараем!
— Далеко. Восемьсот. Сейчас.
Выстрел. Мимо. Снаряд ушёл в стену сарая, кирпичи разлетелись.
— Родин!
— Есть!
Усов поправил прицел. Колобанов видел, как он шевелит маховиками, щурится, дышит. Спокоен. Усов был спокоен даже тогда, в Минске, когда зенитка сожгла Ласточкина. Спокоен, как человек, который нашёл в войне то, что искал всю жизнь, — работу, которую умел делать лучше всех. Выстрел. Попадание. Снаряд вошёл в башню «четвёрки» сбоку, пробил, и внутри что-то сдетонировало, и башню приподняло, и дым повалил из всех щелей.
— Шестнадцать, — сказал Усов. — С Минском.
— Считаешь?
— А как же.
Колобанов не ответил. Считать было некогда.
Демьянов услышал грохот в десять двадцать. Далёкий, на северо-западе, еле различимый за рекой и лесом. Не артиллерия, не бомбёжка, что-то другое. Тяжёлое, раскатистое, как гроза за горизонтом, хотя небо было чистым.
Он стоял в окопе у Студёнки, на берегу Березины, и смотрел на запад, на противоположный берег, где немцы готовили переправу. С утра было тихо. После вчерашнего десанта, который они отбили, немцы взяли паузу. Готовились к настоящей переправе, с понтонным мостом, с танками. Демьянов видел в бинокль, как на том берегу копошились фигуры, как подвозили секции, как офицеры ходили вдоль берега, выбирая место.
А на северо-западе гремело.
— Товарищ майор, — Петренко подошёл, пригибаясь. — Слышите?
— Слышу.
— Что это? Бомбёжка?
— Нет. Не похоже. Далеко, километров сорок, может, пятьдесят.
— Наши?
— Не знаю.
Он действительно не знал. Связь с полком была неустойчивой, последний сеанс состоялся в шесть утра, и ничего про Крупки, про прорыв, про контратаку ему не сказали. Он находился в информационном вакууме, слепой и глухой, и знал только то, что видел собственными глазами: река, берег, немцы на том берегу. Его мир сузился до километра фронта, за который отвечал его батальон.
— Петренко. Передай по ротам: наблюдать. Если немцы начнут переправу, действуем по плану. Пулемёты по лодкам, карабины по офицерам и расчётам, РПГ по бронетехнике, если выйдет на берег.
— Понял, товарищ майор.
— Сорокин на месте?
— На месте. Говорит, видит офицера с картой на том берегу. Просит разрешения.
— Дистанция?
— Четыреста.
— Пусть работает.
Петренко убежал. Через минуту Демьянов услышал одиночный выстрел, сухой, резкий. СКС. Потом тишина. Грохот на северо-западе стих, потом вспыхнул снова, ближе, отчётливее. Теперь это была артиллерия, танковые орудия, пулемёты. Бой. Большой бой, не стычка. Кто с кем, где именно, Демьянов не знал и узнать не мог, потому что рация молчала, а связной из штаба не приезжал. Он мог только стоять в окопе, слушать далёкую канонаду и делать своё дело, которое состояло в том, чтобы не пускать немцев через реку. Простое дело. Понятное. Единственное, которое от него зависело.
Бой у Бобра закончился. Колобанов остановил танк, вылез на башню, огляделся. Поле перед ним было черным от копоти и гари. Горели немецкие танки, одиннадцать штук, он сосчитал, и ещё четыре стояли брошенные, целые на вид, с открытыми люками. Экипажи убежали. Бронетранспортёры горели тоже, семь или восемь, из них валил густой дым, жирный, тяжёлый, стелившийся по земле. Зенитки, обе, лежали развороченные. Грузовики с канистрами горели особенно ярко, бензин, пламя поднималось на десять метров и выше. Воздух пах горелой резиной, раскалённым металлом и чем-то сладковатым, о чём Колобанов старался не думать.
Немцы откатились к Крупкам. Те, кто уцелел, те, кто успел вырваться из огненного мешка, побежали по дороге на запад, бросая технику, бросая оружие. Жаров не преследовал. Некем было, и незачем. Задача выполнена: кампфгруппа разгромлена, дорога на Бельничи свободна.
Потери. Колобанов обошёл позиции, считая. Два КВ из бригады Жарова повреждены, у одного пробита бортовая броня, экипаж жив, но машина не на ходу. У второго заклинило башню, осколок попал в погон. Один Т-34 горел, экипаж выбрался, наводчик обожжён. Пехота потеряла двадцать семь человек, шестерых убитыми, остальные ранены. Его танки целы. Оба.
— Товарищ капитан, — Кисельков протянул наушники. — Жаров.
Колобанов взял.
  
— Колобанов слушает.
— Капитан, поздравляю. Доклад наркому отправлен: кампфгруппа противника разгромлена, дорога Борисов-Могилёв свободна. Потери противника — одиннадцать танков уничтожено, четыре брошены, до двухсот убитых. Наши потери минимальные.
— Понял.
— Возвращайтесь к Борисову. Ваши люди заслужили отдых.