Огонь с небес (СИ)

(М-1 (просторечное название — «Эмка») — советский легковой автомобиль, серийно производившийся на Горьковском автомобильном заводе (ГАЗ) с 1936 по 1942 год. Представляет собой второе поколение легковых машин ГАЗ, является преемником модели ГАЗ-А.)
  
 — Колобанов? Тот самый, минский?
— Какой минский?
— Который пятнадцать танков сжёг. Нарком лично рассказал. Хорошо, что ты здесь. Мне нужен человек, который знает, как они воюют. Мои ребята танки видели только на полигоне.
Колобанов посмотрел на свежие КВ с заводской окраской. Потом на свой, избитый, в отметинах от попаданий, с нацарапанными звёздочками.
— Зенитки, — сказал он. — Восемьдесят восемь миллиметров. Если у них есть зенитки, нельзя идти в лоб. Пробивают КВ с полутора километров. Я одного потерял в Минске, за секунду.
Жаров кивнул.
— Мне сказали. Поэтому план такой.
Они склонились над картой, разложенной на капоте «эмки». Жаров водил карандашом, показывая.
— Немцы идут по дороге от Крупок на юг. Здесь, — карандаш ткнул в точку. — Посёлок Бобр. Разведка доложила: голова колонны встала, подтягивают тылы. Бензин, боеприпасы. Стоят кучно, как на параде. Самоуверенные.
— Сколько их?
— Танков до двадцати. Мотопехота на полугусеничных, штук пятнадцать бронетранспортёров. Артиллерия, в том числе зенитки. Разведка насчитала как минимум две «ахт-ахт», может, три.
Колобанов посмотрел на карту. Дорога от Крупок шла через лес, потом открытое пространство у посёлка Бобр. Поля, отдельные рощи.
— Если в лоб, зенитки нас встретят, — сказал он. — Нужно с фланга. Через лес, вот здесь. — Он показал. — Выйти к опушке, до них будет метров пятьсот. На такой дистанции «тройки» нас не пробьют, а мы их положим.
— Зенитки?
— Зенитки разворачиваются медленно. Если мы выйдем с фланга, расчётам нужно перенести огонь на девяносто градусов. Пятнадцать-двадцать секунд. За это время Усов снимет обе.
Жаров посмотрел на него.
— Уверен?
— Усов не мажет.
— Но это не всё, — сказал Жаров. — Перед танковой атакой по ним ударит Флёров.
— Флёров?
— Реактивная батарея. «Катюши». Слышали, что вчера было на станции?
Колобанов слышал. Вчера на марше они видели зарево на горизонте, и кто-то сказал, что горит крупная станция. Подробности он не знал.
— Двенадцать эшелонов за минуту, — сказал Жаров. — Станцию стёрло с карты. Сегодня Флёров ударит по скоплению у Бобра. Потом мы.
Он посмотрел на часы.
— Атака в десять тридцать. Флёров бьёт в десять двадцать семь. Время на перезарядку ему не нужны, он бьёт и уходит. Мы выходим, пока немцы в панике. Вопросы?
— Один. Кто ведёт передовую группу?
Жаров улыбнулся. Короткая улыбка, скорее оскал.
— Вы, капитан. Ваши два КВ и четыре моих, шесть машин. Передовая группа. Задача: выйти на опушку, подавить зенитки, связать танки боем. Я с основными силами, шесть КВ и десять «тридцатьчетвёрок», ударю пятью минутами позже, с юга. Классические клещи.
Колобанов кивнул. План был грамотный. Два удара с разных направлений, да ещё после «Катюш». Если всё пойдёт по плану. На войне, правда, ничего не шло по плану, но начинать следовало с чего-то.
  
Глава 8  
 
Крупки часть 2 
 
Они выдвинулись в восемь, в утреннем тумане, по грунтовой дороге, которая вела на северо-запад, к лесу. Колобанов шёл первым, за ним Усович, потом четыре КВ из бригады Жарова. Экипажи свежих машин были молодыми, необстрелянными, и Колобанов видел, как башни нервно крутятся, как командиры высовываются из люков и озираются. Они ждали немцев за каждым кустом. Колобанов знал: немцы не прячутся за кустами. Немцы идут открыто, колоннами, уверенно. Потому что привыкли побеждать. Пока привыкли.
В девять тридцать они вошли в лес. Просёлок стал уже, ветки скребли по бортам танков, сосны стояли плотно, закрывая небо. Колобанов опустился в люк, закрыл крышку. Внутри привычная теснота, знакомые запахи.
— Кисельков, связь с Жаровым?
— Есть связь, товарищ капитан. Жаров на частоте, подтверждает: выход к позициям по графику.
— Усов?
— Двадцать восемь бронебойных, четырнадцать осколочных, товарищ капитан. Хватит.
— Никифоров?
— Дорога дрянная. Но пройдём.
Они ползли по лесу сорок минут. Медленно, на первой передаче, объезжая поваленные деревья и промоины. Один из жаровских КВ застрял в канаве, провозились десять минут, вытаскивали тросом. Колобанов нервничал, хотя вида не показывал. Десять минут на войне это много.
В десять пятнадцать они вышли к опушке. Колобанов открыл люк, высунулся, поднёс бинокль к глазам. Немцы стояли на поле у посёлка Бобр, в полутора километрах. Танки россыпью, без строя, экипажи снаружи, некоторые у костров. Бронетранспортёры дальше, у домов. Пехота бродила между машинами, и до Колобанова долетали обрывки голосов, смех, лязг котелков. Завтракали. Грузовики с канистрами, для заправки.
Зенитки. Колобанов искал их, и нашёл: две «ахт-ахт» стояли на южной окраине посёлка, стволы направлены на юг, вдоль дороги на Бельничи. На юг, не на восток. На восток они не смотрели, потому что с востока был лес, и кто будет атаковать из леса на танке?
— Усов.
— Вижу. — Голос наводчика был тихим, сосредоточенным. — Обе вижу. Дистанция тысяча двести до ближней.
— Далековато.
— Для КВ далековато. Для меня нет.
— По «Катюшам» ориентируемся. Как ударят, считай пять секунд и бей по первой зенитке. Пожалуй ждать три минуты будет не резон.
— Понял.
Колобанов связался с остальными по рации. Короткие команды, без лишних слов. КВ развернулись на опушке в линию, между деревьями, полускрытые подлеском. Ствол каждого смотрел на поле. Шесть пушек калибра 76 миллиметров, заряженных бронебойными. Немцы в полутора километрах не подозревали ничего. Десять двадцать. Колобанов смотрел на часы. Секунды. Секунды.
Тимошенко стоял на крыльце штаба в Борисове, когда услышал звук. Далёкий, незнакомый, ни на что не похожий. Рёв, свист и вой одновременно, нарастающий, как приближающийся ураган. Он знал, что это. Слышал вчера, когда Флёров стрелял по станции. «Катюши». Звук, от которого внутри что-то сжималось, хотя снаряды летели не в тебя.
Он посмотрел на север. Далеко, за лесом, за холмами, на горизонте вспухло оранжевое зарево. Потом звук добрался до него — глухой, раскатистый грохот, в котором отдельные взрывы слились в одну сплошную волну. Земля под ногами дрогнула, еле заметно, как от далёкого землетрясения.
— Началось, — сказал он негромко.
Климовских стоял рядом, бледный, с блокнотом в руках.
— Связь с Жаровым?
— Пока молчит. По плану атака танков через пять минут после залпа.
— Ждём.
Ждать. Это была самая тяжёлая часть. Тимошенко воевал начиная с Гражданской, и так и не научился ждать. На передовой проще: видишь врага, стреляешь, бежишь вперёд или назад. Здесь, в штабе, ты стоишь над картой и двигаешь фишки, а за каждой фишкой люди, которые умирают или побеждают, и ты не знаешь, что происходит, пока не придёт донесение. А донесение опаздывает на полчаса, на час, иногда не приходит вовсе, потому что доносить уже некому.
Он вернулся к карте. Демьянов на Березине — красный кружок у Студёнки. Демьянов не знал о прорыве у Крупок. Тимошенко отправил связного два часа назад, но связной ехал по дорогам, забитым войсками, и мог добраться через час, через два, через никогда. Радиосвязь с батальоном Демьянова была ненадёжной, частоту перекрывали помехи. Если контратака не удастся, нужно будет отводить всю группировку, а Демьянов об этом узнает последним. Бардак. Обычный, штатный бардак войны, который убивал не хуже пуль.
  
Колобанов считал. Раз. Два. Три… Снаряды «Катюш» падали на поле у Бобра, и мир превращался в ад. Он видел это в перископ: огненные столбы, один за другим, вспухающие среди немецких танков, среди бронетранспортёров, среди людей. Земля поднималась вверх, чёрная, тяжёлая, и падала обратно вместе с обломками, кусками металла, чем-то ещё, о чём не хотелось думать. Немецкий танк, «тройка», стоявший ближе всех к месту попаданий, подпрыгнул, как игрушечный, перевернулся на бок. Бронетранспортёр вспыхнул, горел ярким оранжевым пламенем. Люди бежали, падали, ползли, и над всем этим стоял грохот, от которого закладывало уши даже через закрытый люк и шлемофон.