Огонь с небес (СИ)

  
Глава 7  
 
Крупки часть 1 
 
Донесение пришло в четыре утра, как будто немцы другого времени не знают, и Тимошенко понял, что спать сегодня не придётся. Впрочем, он и не спал. Сидел над картой в штабе, в бывшем райкоме, где пахло мелом и сырой штукатуркой, и ждал чего-то именно такого. Чутьё подсказывало. Чутьё, которое за шестнадцать дней войны стало точнее любой разведки. Связист протянул бланк. Карандашные строчки, торопливые, с нажимом.
  
— Разведгруппа Прохорова, товарищ нарком. Передали по радио сорок минут назад.
Тимошенко прочитал.
«Колонна противника. Танки до 20 единиц, мотопехота, артиллерия. Движение от Крупок в направлении Бельничи. Скорость марша 15–20 км/ч. Голова колонны прошла отметку 14 км юго-восточнее Крупок.»
Он перечитал, положил бланк на карту и провёл пальцем линию. Крупки, Бельничи, дальше на юг. Если продолжить, линия упиралась в единственную дорогу, по которой шло снабжение, эвакуация раненых, подвоз боеприпасов. Артерию, без которой вся группировка на Березине превращалась в отрезанный кусок мяса.
— Климовских!
Начальник штаба появился через минуту. Он теперь всегда был рядом, спал в соседней комнате на раскладушке, не раздеваясь, в сапогах.
— Смотрите. — Тимошенко ткнул пальцем в карту. — Кампфгруппа. Идут от Крупок на юг. Если дойдут до Бельничей и перережут дорогу, мы в котле.
Климовских побледнел. Не то чтобы был трусом, просто слово «котёл» в эти дни действовало на штабных офицеров как электрический разряд. Все знали, что означает окружение. Все видели, что случилось с теми, кто не успел отойти.
— Какие силы у нас на том направлении?
— Заслон из стрелковой роты в Бельничах, разведка Прохорова. Всё.
Тимошенко смотрел на карту и думал. Думал быстро, подкрепление пришло вчера вечером, свежая танковая бригада полковника Жарова, и это меняло расклад. До вчерашнего дня он был нищим, считавшим каждый танк, как крестьянин считает зерно в голодный год. Теперь у него были ресурсы. Не бог весть какие, но достаточные.
— Контратака, — сказал он.
Климовских посмотрел на него. Слово прозвучало странно. Две недели они только отходили, держались, цеплялись за рубежи. Контратака требовала другого мышления, другой воли.
— Какими силами?
— Двенадцать КВ, десять «тридцатьчетвёрок», рота мотопехоты из бригады Жарова. Батарея дивизионных.
— Это больше половины бригады.
— Знаю. На Березине хватит того, что останется.
Климовских помолчал, потом кивнул. Не потому, что был согласен, а потому что нарком обороны не спрашивал мнения. Он решал.
— И ещё, — Тимошенко поднял голову. — Где Флёров?
— Флёров? — Климовских не сразу понял. — Батарея реактивных? Они на перезарядке в Новосёлках, это двенадцать километров к востоку от Борисова. Боеприпасы подвезли ночью.
— Флёрова ко мне. Немедленно.
Климовских вышел. Тимошенко потянулся к телефону, набрал Москву. Ждал, слушая треск и щелчки, представляя, как сигнал бежит по проводам через сотни километров, через леса, через горящие деревни, через войну.
— Слушаю.
Голос Сталина. Ровный, спокойный. Среди ночи, но без тени сонливости, будто он тоже не спал. Впрочем, Тимошенко давно подозревал, что Сталин вообще не спит. Или спит так мало, что это уже не сон, а какая-то иная форма существования.
— Товарищ Сталин. Немцы прорвались через Крупки. Кампфгруппа идёт на юг, к Бельничам. Если перережут дорогу на Могилёв, группировка на Березине окажется в окружении.
Пауза. Две секунды, три.
— Ваше решение?
— Контратака. КВ и «тридцатьчетвёрки» из свежей бригады, «Катюши» для подготовки. Ударим во фланг, отбросим к Крупкам.
Ещё пауза. Короче первой.
— Действуйте. Но если контратака не удастся, начинайте отход немедленно. Не ждите утра, не ждите приказа. Вы понимаете?
— Понимаю, товарищ Сталин.
— Не повторяйте чужих ошибок, Семён Константинович. — Голос изменился, стал тише. — Армию в котёл не отдавайте. Ни при каких обстоятельствах.
«Чужих ошибок.» Тимошенко положил трубку и несколько секунд смотрел на аппарат. Чьих ошибок? Когда? Сталин говорил так, будто знал о котлах, которых ещё не было. Будто видел будущее, в котором армии гибли в окружении, и хотел это предотвратить. Но как можно знать то, что ещё не случилось? Тимошенко отогнал эту мысль. Не время.
Колобанов узнал о контратаке, когда его колонна стояла на обочине дороги в трёх километрах восточнее Борисова. Три КВ, один из которых тащили на буксире, и горстка пехотинцев Егорова, шестьдесят три человека, спавших прямо на земле, привалившись к колёсам грузовика. Два часа назад они наконец остановились, и Колобанов приказал спать. Сам не мог. Сидел на броне своего танка, курил трофейную немецкую сигарету, безвкусную, но другой не было, и смотрел на восток, где небо начинало сереть.
Мотоциклист появился из темноты, как привидение. «Эмка» за ним, штабная. Из неё вылез майор, которого Колобанов не знал, в чистом кителе, и это само по себе выглядело дико среди грязи, копоти и запаха гари.
— Капитан Колобанов?
— Я.
— Приказ наркома обороны. Ваши танки поступают в оперативную группу полковника Жарова. Место сбора, деревня Зембин, двадцать километров к северу. Выдвигаетесь немедленно.
Колобанов взял листок, прочитал при свете фонарика. «Оперативная группа», «контратака», «направление Крупки». Поднял голову.
— У меня два боеспособных КВ. Третий на буксире, похоже двигатель приказал долго жить.
— Третий оставьте. Ремонтная бригада заберёт. Сколько людей у вас кроме экипажей?
— Рота пехоты, шестьдесят три человека капитана Егорова.
Майор покачал головой.
— Пехоту тоже оставьте. Им нужен отдых, и должен же кто-то присмотреть за вашим железным конём пока вы отсутствуете. Вам нужны только танки.
Колобанов посмотрел на спящих людей Егорова, на грузовик, на КВ Сергеева. Потом посмотрел на север, куда ему предстояло ехать. Двадцать километров по ночной дороге, к новой группе, к новому бою.
— Никифоров! — крикнул он. — Заводи. Едем.
— Куда, товарищ капитан? — Никифоров высунулся из люка, сонный, с соломой в волосах.
— На север. Двадцать километров.
— А потом?
— А потом воевать.
Никифоров не стал спрашивать подробности. Мотор заурчал, прогреваясь, и звук этот, тяжёлый, утробный, вибрирующий через броню, был для Колобанова привычнее собственного сердцебиения. Усов уже сидел на месте наводчика, проверяя прицел. Родин загружал снаряды, считая вслух. Кисельков щёлкал тумблерами рации.
— Усович!
Командир третьего танка подбежал, на ходу застёгивая шлемофон.
— Едем. Сергеев на буксире останется, ремонтники заберут.
Усович кивнул. Побежал к своему КВ, который стоял чуть дальше, серый от пыли на сером фоне предрассветного неба.
Два КВ-1 двинулись по дороге на север. Гусеницы перемалывали гравий, моторы ревели, и Колобанов, стоя в открытом люке, смотрел, как остаётся позади всё, что было за последние двое суток. Минск, горящий, мёртвый. Улица Ворошилова, заваленная подбитыми немецкими танками. Ласточкин, его КВ, пробитый зенитным снарядом, чёрный дым из люков.
Он добрался до Зембина к шести утра. Деревня оказалась полупустой, дворов тридцать, колодец на площади, церковь без креста. На околице стояли танки, много танков, и при виде их Колобанов испытал что-то, чего не испытывал давно. Облегчение, может быть. КВ-1. Десять штук, свежие, с заводской окраской, без царапин и вмятин на броне. На башнях белые тактические номера. Рядом «тридцатьчетвёрки», тоже новые, ещё пахнущие заводской смазкой. Экипажи возились вокруг машин, проверяя ходовую, прогревая двигатели. Молодые лица, незнакомые, незнающие. Они ещё не воевали. Колобанов видел это сразу, по тому, как двигались, как разговаривали, по взглядам, в которых было больше любопытства, чем страха.
  
Полковник Жаров ждал его у «эмки». Невысокий, коренастый, с обветренным лицом и тяжёлым взглядом человека, привыкшего командовать. Рукопожатие крепкое, сухое.