Огонь с небес (СИ)

— Хорошо, оберст. Идите, отдыхайте, пополнение будет, когда будет.
— Когда будет, — повторил Штайнер без выражения. Встал, откозырял, вышел.
Нойман остался с Кригером и с раздражением, которое не отпускало уже несколько дней. Злое, холодное раздражение от того, что всё шло не так, как обещали. Обещали, что советская армия развалится. Обещали, что командование некомпетентно. Обещали, что техника устаревшая, моральный дух низкий. Абвер обещал, Генеральный штаб обещал. На этих обещаниях строился план «Барбаросса», и план этот, по мнению Ноймана, теперь стоил примерно столько же, сколько бумага, на которой он был напечатан.
  
— Кригер, что мы знаем о новом русском оружии? Всё, что есть. Из боевых донесений, а не из газет присланных из Берлина. Там кроме победных речей ничего нет.
Кригер сел напротив, раскрыл блокнот. Он собирал эти данные по собственной инициативе, потому что штаб группы армий не собирал.
— Реактивные установки залпового огня. Применены дважды: Орша и Бобр. Носитель — предположительно грузовик с направляющими. Снарядов в залпе до ста. Дальность не менее пяти километров. После стрельбы уходят, ни разу не обнаружены на позициях.
— Дальше.
— Ручные противотанковые гранатомёты. «Труба», кумулятивная граната. Пятьдесят метров, пробивает до шестидесяти миллиметров. «Тройку» берёт в борт. Немного, штук двадцать-тридцать на весь фронт, но где появляются, потери танков растут.
— Пятьдесят метров, — сказал Нойман. — Почти в упор. Дальше.
— Полуавтоматический карабин. Десять выстрелов без перезарядки, скорострельность втрое выше стандартной русской винтовки. Тоже редкий, но там, где есть, наши несут потери. Снайпер на Березине, который вчера положил семерых, стреляет, видимо, из такого. Контрснайперская группа не может его найти.
Нойман побарабанил карандашом по столу. Несколько видов оружия, о которых Абвер не предупреждал. Плюс КВ и Т-34, которые, положим, были известны, но никто не удосужился объяснить, что их нечем пробить, кроме зениток. А зенитки громоздкие, медленные и, как показал Штайнер, уязвимые, если русские добираются до них первыми.
— У Рихтера что-нибудь есть по этому поводу?
— Разведотдел корпуса запрашивал Абвер трижды. Ответ один: данные проверяются. Что означает «мы не знаем и не хотим признавать, что не знаем».
— Кригер, вы циник.
— Я реалист, герр генерал. Абвер прислал нам перед войной справку, в которой утверждалось, что русские ВВС будут уничтожены в первые сорок восемь часов. Сегодня двадцать пятый день, и русские истребители по-прежнему летают.
— Я помню справку.
— Там же говорилось, что КВ — экспериментальная машина, выпущенная в количестве нескольких штук. Штайнер вчера встретил их шесть в одном бою. Я полагаю, что наши оценки численности КВ занижены в несколько раз.
Нойман не стал это комментировать. Кригер был прав и обсуждать очевидное не имело практического смысла. Имело смысл готовить форсирование, потому что приказ есть приказ, и Гот не будет ждать, пока Абвер разберётся со своими справками.
— Ещё одно. — Кригер протянул бланк. — Из штаба корпуса.
Нойман прочитал.
«Фюрер требует ускорить продвижение. Смоленск должен быть взят не позднее 25 июля. Форсирование Березины начать немедленно. Промедление недопустимо. Гот.»
Девять дней. Сто сорок километров за рекой, за окопавшейся русской армией.
— Кригер. Готовьте приказ на форсирование. Послезавтра, рассвет. Два участка, артподготовка час, сапёры, понтоны. Зенитки на прямую наводку.
— Зениток три, герр генерал.
— Знаю, что три.
— А если у них на том берегу КВ?
— Тогда мы потеряем ещё танки. И будем терять дальше. Пока не дойдём или пока кто-нибудь из нас не закончится. Приказ есть приказ.
Кригер кивнул и вышел. Нойман посидел минуту, потом встал и тоже вышел. Ему нужно было проехать по позициям, посмотреть своими глазами. Карта показывала одно, сводки говорили другое, а правда обычно лежала где-то между, и увидеть её можно было только лично.
«Кюбельваген» ждал у палатки, за рулём ефрейтор Ланге, немолодой, молчаливый, из запасников, призванный в мае. Ланге водил хорошо и не задавал вопросов, что делало его идеальным водителем для генерала, не любившего разговоров в машине.
Дорога к передовым позициям шла через лес, петляла, ныряла в овраги. Грунтовка, разбитая гусеницами и колёсами до состояния каши, хотя дождя не было неделю. Просто слишком много техники прошло по ней за двадцать пять дней, и дорога не выдержала. Нойман трясся на заднем сиденье и думал о русских дорогах. Точнее, об их отсутствии. В плане «Барбаросса» предполагалось, что вермахт будет наступать по шоссейным дорогам, которые обозначены на картах. На картах дороги были. На местности чаще всего обнаруживалось вот это: полоса утоптанной земли между деревьями, с колеёй по колено и лужами в каждой низине.
Они проехали мимо полевой мастерской. Четыре «тройки» стояли с открытыми моторными отсеками, механики ковырялись внутри. Одна машина без башни, снятой для ремонта погона. Нойман остановился, вылез.
— Кто старший?
Гауптфельдфебель Зоммер, немолодой, в промасленном комбинезоне, вытирая руки ветошью, доложил. Из четырёх машин одна будет готова завтра, две через три дня, четвёртая только если пришлют коробку передач, а коробку передач не пришлют, потому что на складе в Минске их нет.
— Почему нет?
— Потому что эшелон с запчастями стоит где-то между Варшавой и Минском, герр генерал. Третью неделю стоит. Пути перегружены.
— А из подбитых машин?
— Снимаю всё, что можно. Но если танк горел, там снимать нечего.
Нойман кивнул, поехал дальше. Позиции 52-го мотопехотного полка тянулись вдоль берега, в полукилометре от воды. Окопы неглубокие, скорее канавы, потому что грунт здесь был каменистый и лопата входила плохо. Солдаты сидели в них, серые от пыли, с красными от недосыпа глазами. Командир полка, оберстлейтенант Хартман, встретил Ноймана у блиндажа наблюдательного пункта.
Хартман провёл его к наблюдательному пункту на бугре, откуда открывался вид на реку. Широкая, двести метров, с быстрым течением. На этом берегу кусты, ивы, песчаная отмель. На том берегу окопы, ходы сообщения, что-то похожее на ДЗОТы, прикрытые земляными валами. Позиции выглядели серьёзно. Не наспех вырытые ячейки, а полноценная линия обороны с огневыми точками и запасными позициями.
— Вчерашняя попытка переправы, — сказал Нойман. — Подробности.
Хартман достал карту, ткнул пальцем.
— Здесь, пятьсот метров южнее. Сапёрная рота начала наводить понтон в пять утра, ещё по темноте. Поставили три секции, дошли до середины реки. В пять тридцать рассвело, и с того берега открыли огонь. Пулемёты, миномёты, и снайпер.
— Снайпер?
— Один. Стреляет быстро, точно, из какого-то нового оружия. Полуавтоматического. Четыре выстрела за десять секунд, четыре попадания. Двое убиты, двое ранены. Сапёры бросили понтон и отошли. Мы пытались подавить его миномётом, накрыли участок берега, но он, видимо, ушёл. Через час начал стрелять снова, с другой позиции, на сто метров левее.
— Один человек остановил переправу.
— По сути, да. Пулемёты мы подавим, миномёты тоже. Но пока этот снайпер сидит на том берегу, сапёры отказываются работать. Не трусость,нет они просто не успевают. Выходят, начинают ставить секцию, и через минуту двое лежат. Потери сапёрного батальона за вчера — двадцать три убитых, сорок один раненый.
Нойман поднял бинокль. Посмотрел на восточный берег. Тихо. Ничего не движется, ничего не блестит. Позиции пустые, будто никого нет. Но он знал, что они там. Ждут.
  
Снайпер. Один стрелок с хорошей винтовкой, который за день вывел из строя шестьдесят четыре человека, считая убитых и раненых, и парализовал переправу. Во Франции такого не было. Французы сдавались подразделениями, ротами, батальонами. Здесь один человек в окопе удерживал двести метров реки. Нойман не знал, злость это вызывает или уважение. Скорее и то, и другое.