Огонь с небес (СИ)

— Контрснайперская группа?
— Два стрелка с оптическими прицелами. Не могут засечь. Он меняет позицию после каждых двух-трёх выстрелов. Маскируется идеально. Обер-лейтенант Фишер, командир группы, говорит, что такого уровня подготовки не видел.
— Хартман. Когда начнём форсирование, ваш полк идёт первым. Снайпера подавить миномётным огнём, не одним миномётом, а всей батареей, квадрат за квадратом.
  
— Квадрат за квадратом — это расход боеприпасов, герр генерал.
— Знаю. Но переправу он остановить не должен.
— А если он уйдёт и вернётся?
— Значит, сапёры будут работать быстрее.
Хартман не стал спорить. Нойман ещё раз посмотрел на реку, на тот берег, на тихие пустые окопы, за которыми прятались люди, умевшие воевать лучше, чем предполагалось, и вооружённые лучше, чем ожидалось.
Обратно ехали молча. Ланге вёл машину, объезжая колдобины. Нойман смотрел в окно и думал. Думал не о стратегии и не о судьбах рейха, а о конкретных, практических вещах. О том, что три зенитки это мало. Что бензина на три дня, а после форсирования ещё сто сорок километров по дорогам, которые не дороги а одно название. Что пехота устала, не критично, но заметно: реже бреются, медленнее встают, дольше копают. Что экипажи «троек» после столкновений с КВ стали осторожнее, а осторожность у танкиста легко превращается в нерешительность.
Во Франции он взял Седан за два дня. Танки прорвали оборону, пехота хлынула в прорыв, французы побежали, и дальше было просто преследование. Красивая, чистая, учебниковая операция. Здесь красоты не было. Была грязь, потери, неизвестное оружие и противник, который стоял в окопах и не уходил, пока не решал уйти сам. А когда уходил, то уходил в порядке, на подготовленные позиции, и всё начиналось сначала.
На подъезде к штабу Нойман увидел толпу у полевой кухни. Солдаты из ремонтной роты, тыловики, писари. Стояли полукругом, смотрели на что-то, лежащее на земле. Нойман приказал остановиться, вышел.
На расстеленной плащ-палатке лежала труба. Зелёная, металлическая, с деревянной рукояткой и примитивным прицелом. Рядом граната, похожая на увеличенную ружейную, с хвостовым оперением и утолщением на головной части. Кумулятивная. Нойман узнал: один из тех русских гранатомётов, о которых докладывал Кригер.
— Где взяли?
Лейтенант Бауэр, командир разведвзвода, молодой, худощавый, с перебинтованным лбом, вытянулся.
— Утром, герр генерал. Русский разведдозор на нашем берегу, трое. Двоих убили, третий ушёл. При одном из убитых был гранатомёт. И вот это. — Он показал на карабин, лежавший рядом.
Нойман присел, взял карабин. Лёгкий, удобный, с деревянным ложем и коротким магазином. Не похож на стандартную русскую винтовку, совсем не похож. Затвор другой, газоотвод сверху. Полуавтомат.
— Это тот, из которого снайпер стреляет?
— Похоже, герр генерал. Десять патронов в обойме, калибр 7,62 миллиметра, но гильза короче стандартной. Другой патрон, не русский стандарт. Единственное… Какой идиот отправил их на задание с новейшим оружием? Но спасибо ему за это, нам это только на руку.
Нойман повертел карабин в руках. Хорошая вещь. Грамотная, продуманная, удобная. Он поставил бы такой на вооружение собственной пехоты, не задумываясь. Положил карабин обратно на плащ-палатку.
— Упакуйте и отправьте в штаб корпуса. С подробным описанием. И гранатомёт тоже.
— Есть, герр генерал.
  
Глава 10  
 
Высота 
 
Полигон Софрино встретил Королёва жарой и комарами. Два обстоятельства, к которым он за последние недели так и не привык, хотя приезжал сюда четвёртый раз. Жара стояла с начала июля, сухая, пыльная, от которой трескались губы и хотелось пить постоянно, даже когда пил минуту назад. Комары были софринской породы, злые, настырные, равнодушные к табачному дыму и к чину.
Машина остановилась у барака, в котором располагалась мастерская. Королёв вылез, размял ноги. Три часа от Москвы по дороге, которую танки за последние дни разбили до состояния стиральной доски. Спина болела, но спина у него болела всегда, ещё с тридцать восьмого.
— Сергей Павлович!
Глушко шёл навстречу от мастерской, в комбинезоне, перепачканном чем-то чёрным, вытирая руки ветошью. Валентин Петрович Глушко, двигателист, человек, с которым Королёв работал с начала тридцатых, потом разошёлся, потом оба попали под каток тридцать восьмого, потом оба вышли и снова работали вместе. Общая беда сближает, хотя характеры у них остались несовместимые. Но двигатель, который Глушко сделал для зенитной ракеты, работал, и это было важнее любых характеров.
— Готовы?
— Готовы. — Глушко вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив чёрную полосу. — Двигатели проверены, заряды взвешены, взрыватели выставлены. Двадцать четыре штуки на направляющих, как договаривались.
Они пошли к пусковой площадке. Площадка располагалась в полукилометре от барака, на пологом холме, с которого открывался вид на поле и дальше, на лес. Два грузовика ЗИС-6 стояли рядом, и на каждом была смонтирована рама с направляющими, двенадцать стволов, задранных вверх под углом семьдесят пять градусов. Похоже на «Катюшу», но «Катюша» стреляла по горизонту, а эти смотрели почти в зенит.
Ракеты. Двадцать четыре штуки, по двенадцать на каждой установке. Калибр 132 миллиметра, длина чуть больше метра, в хвосте пороховой двигатель, в голове осколочная боевая часть с дистанционным взрывателем. Простые, как гвоздь. Пороховой заряд толкает ракету вверх, дистанционная трубка подрывает боевую часть на заданной высоте, осколки разлетаются в радиусе пятидесяти метров. Всё. Примитивно, грубо, и именно поэтому осуществимо.
Королёв стоял рядом с установкой и смотрел на ракеты. Он думал о другом. О ракете «217», которую проектировал в тридцать пятом, управляемой, наводящейся по лучу прожектора. Красивый проект, элегантный, далеко опередивший время. Настолько далеко, что к сорок первому он по-прежнему оставался проектом. Фотоэлементы не давали нужной точности, система стабилизации весила больше самой ракеты, и двигатель, который требовался для управляемого полёта, был в три раза сложнее того, что мог предложить Глушко. Управляемая зенитная ракета была делом будущего. Лет десяти, если повезёт. Пятнадцати, если нет.
Война не могла ждать пятнадцать лет. Война не могла ждать и пятнадцати дней. Немецкие бомбардировщики шли на Москву, на Смоленск, на Ленинград. «Хейнкели» и «Юнкерсы» летели строем, по двадцать, по тридцать машин, и зенитная артиллерия сбивала из них двух-трёх, а остальные сбрасывали бомбы и уходили. Нужно было оружие, которое работает сейчас, а не через десять лет. Грубое, неточное, но способное создать в небе зону, через которую строй бомбардировщиков пройти не сможет.
Вот он и сделал такое оружие. «Катюша», повёрнутая в небо. Залп двадцати четырёх ракет по строю на высоте от двух до четырёх тысяч метров. Дистанционные взрыватели, выставленные на одну высоту, подрывают боевые части одновременно, и в воздухе возникает облако осколков, шириной метров двести, высотой метров сто. Пролететь через такое облако и остаться целым можно, но маловероятно.
— Мишень? — спросил Королёв.
— Аэростат на трёх тысячах. Привязной. Лебёдка на том конце поля.
Королёв посмотрел вверх. Аэростат болтался в небе, серебристый, похожий на раздувшуюся рыбу. Три тысячи метров, обычная высота горизонтального полёта немецких бомбардировщиков. На ночные налёты они ходили ниже, на полтора-два, но днём предпочитали три. Зенитные пушки на такой высоте работали плохо: снаряд летел долго, рассеяние большое, попасть в конкретный самолёт можно было разве что случайно. Ракеты не должны попадать в конкретный самолёт. Они должны накрыть пространство.
  
— Расчёты?
— Иванцов проверил трижды. — Глушко кивнул в сторону молодого инженера, сидевшего на ящике с блокнотом. — Время горения двигателя девять секунд, расчётная высота подъёма при текущем угле три тысячи двести. Дистанционный взрыватель выставлен на десять с половиной секунд.