Огонь с небес (СИ)

Он не стал объяснять. Не стал говорить «вы хорошо поработали» или «обстановка требует». Просто приказал. Ворошилов, стоявший у двери кабинета, выслушал, кивнул коротко, вышел. В коридоре его шаги ещё минуту звучали, тяжёлые, ровные, как шаги человека, который знает, что уходит, но не хочет, чтобы это выглядело бегством.
Проводил его взглядом. Ничего не почувствовал. Не потому что был жесток. Потому что не мог себе позволить чувствовать. Не сейчас. Ленинград ждал не сочувствия, а решений.
  
Следующие три часа Жуков провёл в тылу фронта. Не на рубеже, в тылу. Потому что война это не только окопы. Война это то, что стоит за окопами: снаряды, хлеб, бензин, бинты. Если тыл рассыпается, фронт рассыпается через неделю, какой бы храбрый он ни был.
И здесь Жуков обнаружил вещи, которых не ожидал.
Первое, что он проверил, были Бадаевские склады. Поехал туда специально, потому что помнил из довоенных сводок: Бадаевские, главное продовольственное хранилище города. Деревянные, старые, построенные ещё до революции. Горят как порох. Если немцы доберутся до них бомбами, город останется без еды.
Склады были почти пусты.
Жуков стоял в дверях огромного деревянного ангара и смотрел на пыльный пол, на котором остались следы от мешков, прямоугольные отпечатки в пыли, ровные, как разметка на плацу. Рядом стоял начальник тыла фронта, полковник Лагунов, грузный мужчина с одышкой и красным лицом.
— Где продовольствие?
— Рассредоточено, товарищ генерал армии. По всему городу. Подвалы заводов, школ, больниц. Жилые дома, те, что имеют глубокие каменные подвалы. Крупа, консервы, масло, сухари, сахар. Приоритет при закладке отдавался продуктам длительного хранения.
— Когда начали?
— С весны. Ещё до войны.
Жуков повернулся к нему.
— С весны?
— Так точно. Приказ пришёл из Москвы. Через наркомат. Формулировка была… — Лагунов замялся, подбирая слова. — «Плановое создание резервных продовольственных фондов в городах первой категории оборонного значения.» Ленинград, Москва, Киев, Минск. Здесь начали в марте. К июню — основной объём заложен.
— На сколько хватит?
Лагунов достал из полевой сумки блокнот, полистал.
— При норме четыреста граммов хлеба в сутки на человека и минимальных нормах по крупам и жирам — на два месяца. Это на нынешнее население, товарищ генерал армии. Если эвакуация продолжится в текущем темпе…
— Продолжится, — сказал Жуков. — В ускоренном.
Он стоял в пустом ангаре, и пыль кружилась в полосе света из высокого окна, и Жуков думал: кто-то в Москве готовился к этой войне так, как не готовился ни один генеральный штаб в истории. Не к войне вообще, а к этой конкретной войне, в этом конкретном городе, с этим конкретным противником. Кто-то знал, что склады сгорят. Кто-то знал, что деревянные ангары не выдержат первой же бомбёжки. И этот кто-то приказал вывезти всё, рассредоточить, спрятать.
Вопросов он не задавал. Солдат берёт то, что ему дают, и воюет. Вопросы потом.
— Покажите мне один из складов, — сказал он.
Поехали на Кировский завод. Подвал литейного цеха: бетонные стены толщиной в метр, перекрытие железобетонное. Температура десять градусов, сухо. Мешки с крупой штабелями до потолка. Ящики с консервами. Бочки с маслом. Всё аккуратно, всё пронумеровано, на каждом штабеле бирка с датой закладки и сроком годности.
Прошёл вдоль штабелей, потрогал мешок, прочитал бирку. Посмотрел на Лагунова.
— Охрана?
— Круглосуточная. Вооружённый пост, два человека. На каждом складе.
— Удвоить. И составьте мне полный реестр: адреса, объёмы, сроки хранения. К завтрашнему утру на мой стол.
Лагунов записал.
Потом флот.
Трибуц принял его на борту штабного корабля в Кронштадте. Адмирал, невысокий, крепко сбитый, с лицом, выдубленным балтийским ветром, был из тех людей, которые считают, что флот это отдельная вселенная, и армейские генералы в ней гости. Вежливые, но гости.
Жуков не стал тратить время на вежливость.
— Владимир Филиппович. Лужский рубеж — сто тридцать километров отсюда. Дальность «Марата» — тридцать. Значит, пока рубеж стоит, ваши корабли молчат. Я это понимаю.
Трибуц кивнул, настороженно.
— Но рубеж не вечен. За ним — Красногвардейский укрепрайон. Гатчина, Красное Село, Пулково. Тридцать — сорок километров от побережья. Вот там «Марат» сыграет. Триста пять миллиметров по танковым колоннам на подступах — это не артиллерия, это приговор. Мне нужны таблицы огня по квадратам на всём протяжении Красногвардейского рубежа. Пристрелочные данные. Координация с наземными корректировщиками. Подготовьте это сейчас, пока есть время.
— Сделаем, — сказал Трибуц.
— Эсминцы тоже. Сто тридцать миллиметров — это дивизионный калибр, только точнее. Береговые батареи — все, до последнего ствола. Составьте единую карту огня, свяжите с моим штабом. Когда я скажу «бей» — чтобы первый залп лёг через три минуты.
Трибуц смотрел на него, и в глазах мелькнуло что-то, чего Жуков за флотскими редко замечал: уважение. Не к званию, к пониманию. Жуков говорил на языке артиллериста, и Трибуц это слышал.
— Есть ещё кое-что, — сказал Жуков. — На Лужском рубеже развёрнуты железнодорожные транспортёры. ТМ-1–14, триста пятьдесят шесть миллиметров. И батарея ТМ-1–180.
— Знаю. Мои люди.
— Ваши люди на моём фронте. Свяжите командиров транспортёров с моим штабом артиллерии. Огонь — по моему приказу. Управление — через фронтовых корректировщиков.
Трибуц помедлил. Потом кивнул.
— Добро.
— Триста пятьдесят шесть миллиметров, — сказал Жуков, и в голосе проскользнуло нечто, отдалённо похожее на удовлетворение. — Полтонны в каждом снаряде. Дальность — сорок пять километров. Это не артиллерия, Владимир Филиппович. Это землетрясение по расписанию. И мне оно пригодится.
На Лужский рубеж Жуков выехал после полудня.
Сто тридцать километров по дороге, которая ещё неделю назад была тыловой, а теперь стала фронтовой. «Эмка» тряслась на выбоинах, адъютант сидел рядом с картой на коленях, а Жуков смотрел в окно и считал. Считал грузовики, шедшие навстречу, на север, гружёные ранеными. Считал зенитные позиции, по одной через каждые пять километров, замаскированные, расчёты у орудий. Считал мосты, на каждом охрана, сапёры, готовые подорвать.
Чем ближе к рубежу, тем гуще становилась война. Тыловые части сменялись боевыми. Появились окопы вдоль дорог, потом противотанковые рвы, надолбы, ряды колючей проволоки. Лесные завалы, деревья, спиленные и уложенные кронами в сторону противника. Минные поля, обозначенные флажками.
Жуков ожидал увидеть наспех вырытые траншеи и ополченцев с берданками. Он ошибся.
Лужский рубеж был укреплён серьёзно. Траншеи полного профиля, в рост человека, с нишами для боеприпасов, ходами сообщения в тыл. Блиндажи в три наката: брёвна, земля, снова брёвна, сверху дёрн. На ключевых высотах доты, не бетонные, но дерево-земляные, с бойницами для станковых пулемётов. Противотанковые рвы шириной в шесть метров, глубиной в три. За ними эскарпы, надолбы из рельсов. Минные поля не только перед передним краем, но и на флангах, в лесах, на просеках, где могут пройти танки.
Рубеж тянулся от Финского залива до озера Ильмень, двести пятьдесят километров, разделённых на три сектора: Кингисеппский на западе, Лужский в центре, Восточный, к Новгороду. Строили его с конца июня. Сто пятьдесят тысяч человек в день, женщины, старики, подростки, копали, пилили, таскали брёвна. Их руками, их горбом. Жуков видел следы этого труда и мысленно поставил за него высшую оценку. Рубеж не был идеален, идеальных не бывает. Но он стоял. Здесь и сейчас, из того, что было, людьми, которые три месяца назад не знали, что такое бруствер.
  
На центральном участке, южнее Луги, Жуков остановился у артиллерийских позиций. То, что он увидел, заставило его выйти из машины.
Гаубичный полк: двенадцать 152-миллиметровых МЛ-20, стволы задраны к небу, расчёты в укрытиях. Рядом дивизион 122-миллиметровых, тоже на позициях, тоже замаскированных. Дальше, в полутора километрах, противотанковый рубеж: восемь 76-миллиметровых ЗиС-3, вкопанных по щит, с расчищенными секторами обстрела. За ними, в глубине, ещё один дивизион, в запасном районе.