Огонь с небес (СИ)
Тяжёлая артиллерия. Настоящая. Не та расстрелянная, побитая, с тремя снарядами на ствол, которую он видел на Западном фронте. А полноценная, укомплектованная, с боезапасом.
Командир полка, подполковник с обожжённой правой рукой (старый ожог, до войны), доложил:
— Два боекомплекта на каждое орудие, товарищ генерал армии. Подвоз организован, склад в восьми километрах.
— Откуда?
— Из резервов Ставки. Прибыли десять дней назад. Два эшелона.
Посмотрел на подполковника. Потом на орудия. Потом на карту, которую расстелил адъютант на капоте «эмки».
Десять дней назад. Ещё до его назначения. Тот же почерк, что и с продовольствием: не реакция на прорыв, а упреждение. Артиллерия стояла здесь, ждала, готовая, пока Ворошилов распылял ополченцев по всему фронту и не знал, что делать с этими гаубицами.
Жуков знал.
— Пехота на рубеже, — сказал Жуков. — Кто стоит?
— Центральный сектор: 177-я стрелковая дивизия, кадровая. Стоит на рубеже с середины июля, успела вкопаться, пристреляться. На правом фланге курсантские батальоны, Ленинградское пехотное. На левом ополчение, Кировский завод.
— Ополченцев — во вторую линию. Всех. Первая линия — кадровые и курсанты.
— Товарищ генерал армии, курсанты — тоже, в сущности…
— Курсанты это люди, которых учили стрелять, окапываться и выполнять приказы. Ополченцы, люди, которых три недели назад забрали от станков. Разница, жизнь и смерть. Не их, а всего рубежа. Ополченцы — во вторую линию.
Командир сектора, генерал-майор, встретил Жукова на КП, в блиндаже, врытом в склон холма. Стены обшиты досками, на столе карта, телефоны, коптилка. Пахло землёй и табачным дымом.
Склонился над картой. Водил карандашом по линиям, останавливался, считал.
— Стыки, — сказал он. — Стыки между секторами. Здесь, — карандаш ткнул в точку между Кингисеппским и Лужским секторами, — и здесь, — между Лужским и Восточным. — Кто прикрывает?
— Заградотряды. Рота на каждом стыке.
— Рота. — Жуков выпрямился. — Рота на стыке — это дырка, заткнутая газетой. Немцы не идиоты. Они не будут бить в лоб, в доты и в МЛ-20. Они ударят в стыки. Всегда бьют в стыки.
Он достал свой карандаш, короткий, заточенный до огрызка, и начал рисовать на карте.
— Подвижные заслоны. Здесь и здесь. Батальон пехоты, противотанковая батарея, миномётная рота. На грузовиках. Готовность — тридцать минут. Днём стоят в лесу, замаскированные. По сигналу — выдвигаются на угрожаемый участок. Два заслона на каждый стык.
— Людей не хватает, товарищ генерал армии.
— Снимите с тыловых позиций. Тыловые зенитчики, комендантские роты, охрана складов. Всех, кто держит винтовку, но не стоит на передовой. Тыл обойдётся. Фронт — нет.
Жуков потребовал провести его на передний край. Командир сектора пытался отговорить, ссылался на обстрелы и снайперов, но Жуков посмотрел на него тем взглядом, после которого люди переставали спорить.
Передний край. Траншея, бруствер, бойницы. Бойцы 177-й дивизии, кадровые, видно сразу: обмундирование подогнано, оружие вычищено, в нишах гранаты, магазины, фляги. У многих ППШ, круглые диски на семьдесят один патрон. Не у всех, но у каждого третьего-четвёртого. Остальные с Мосинками, трёхлинейками, но с примкнутыми штыками и в чистых руках. Станковые пулемёты, «Максимы», на площадках, прикрытые щитками, сектора расчищены.
Жуков прошёл по траншее. Люди вставали, вытягивались. Он не останавливался. Смотрел не на лица, а на позиции: глубину траншеи, толщину бруствера, расстояние между стрелковыми ячейками, качество перекрытий на блиндажах. Всё это он оценивал автоматически, как кассир считает купюры, не задумываясь, пальцами.
Дошёл до наблюдательного пункта на высотке. Стереотруба. Посмотрел.
На юго-западе, за рекой Лугой, за полосой леса висела пыль. Далёкая, рыжая, не оседающая, как занавес. Колонны. 4-я танковая группа Гёпнера подтягивала силы. 41-й корпус Рейнгардта шёл от Пскова, через Плюссу, через разбитые дороги, через мосты, которые сапёры восстанавливали под огнём. 56-й корпус Манштейна двигался правее, восточнее, нацеленный на Новгород. Манштейн не собирался ломить в лоб. Манштейн хотел обойти. Это было видно по карте, по направлению движения, по логике, и Жуков это видел так же ясно, как видел пыль в стереотрубу.
Он опустил стереотрубу. Повернулся к командиру сектора.
— Связь. Проводная — дублировать. Кабель закопать на метр. На Западном фронте мы потеряли связь в первые три часа, потому что кабель лежал на поверхности и каждый снаряд его рвал. Здесь этого не будет. Радиосвязь — запасная, не основная. Радиостанции — в укрытия, операторов проверить лично. На каждый батальон — два связных на мотоциклах. Это приказ.
Командир записывал.
— И ещё. Транспортёры. ТМ-1–14. Где стоят?
— На ветке Луга — Толмачёво. Замаскированы. Командир батареи — капитан Мазанов.
— Мазанова ко мне. Завтра утром. Мне нужна единая карта огня: транспортёры, гаубичный полк, противотанковый дивизион, миномёты — всё на одной карте, с квадратами, с пристрелочными данными. Чтобы я мог поднять трубку и сказать: «Квадрат двенадцать-восемь, три залпа» — и через минуту там горело.
Он замолчал. Стоял на высотке, руки за спиной, лицом к югу. Ветер дул с юго-запада, тёплый, пахнущий пылью и гарью. Там, за горизонтом, Гёпнер разворачивал два корпуса. Сто восемьдесят тысяч человек, полторы тысячи танков, тысяча орудий. Против них: рубеж, артиллерия, курсанты, ополченцы, три кадровых дивизии и пятьдесят танков в кулаке.
Арифметика была не в его пользу. Но арифметика не всё. География работала на оборону: река, болота, леса, узкие дороги, на которых колонна растягивается на километры и подставляется под фланговый огонь. Укрепления были настоящие, построенные руками ста пятидесяти тысяч человек. Тяжёлая артиллерия била дальше, чем немцы могли предположить. Радары видели их самолёты раньше, чем те видели цели. А в лесу за рубежом стояли пятьдесят танков, половина из которых КВ-1, неуязвимые для всего, что немцы способны выставить на поле боя.
В голове сложились цифры. Двенадцать дней. Может, пятнадцать. Если кадровые дивизии встанут на рубеж завтра, если связь заработает, если заслоны на стыках успеют развернуться, если транспортёры не расстреляют боезапас в первый же день — пятнадцать дней. За это время — довести эвакуацию, достроить Красногвардейский рубеж, пристрелять квадраты для флота.
Пятнадцать дней. Это двести двадцать пять тысяч человек, если эшелоны пойдут по графику. Двести двадцать пять тысяч, которые не умрут от голода зимой. Не будут есть столярный клей и кожаные ремни. Не будут хоронить детей в промёрзшей земле Пискарёвского кладбища.
Жуков, разумеется, не знал про Пискарёвское кладбище. Не знал про сто двадцать пять граммов. Не знал про дневник Тани Савичевой. Это знал другой человек, в Москве, который послал его сюда.
Но Жуков знал другое: каждый день, выигранный на рубеже, — это люди, вывезенные из города. А каждый человек, вывезенный из города, — это рот, которому зимой не нужно будет хлеба.
— Пятнадцать дней, — сказал Жуков вслух.
Адъютант посмотрел на него.
— Нужно пятнадцать дней. Дайте мне пятнадцать дней — и Ленинград будет жить.
Он развернулся и пошёл к машине. Ветер задувал с юга. Пыль на горизонте не рассеивалась.
Глава 20
Эшелоны
Нина Сергеевна Козлова работала диспетчером Московского вокзала четырнадцатый год. Она помнила наводнение тридцать третьего, когда вода залила пути и паровозы стояли по ступицы в бурой жиже. Помнила ночные эшелоны с оборудованием на восток, в тридцать девятом, когда финская война только начиналась и никто ещё не понимал, во что она выльется. Помнила запах мазута и горячего металла, перестук колёс, хриплый голос из репродуктора, который за четырнадцать лет стал для неё привычнее собственного.
Но того, что она увидела в первый день августа, она не помнила. Потому что такого не было. Никогда.