Огонь с небес (СИ)

  
Глава 28  
 
Сентябрь 
 
10 сентября.
Сталин стоял у окна кабинета и смотрел, как капли бегут по стеклу, каждая своим путём, и сливаются внизу в ручейки, и ручейки стекают на подоконник, и подоконник темнеет от воды. Москва за окном была серой, мокрой, с низким небом, которое опустилось на крыши, как крышка на кастрюлю. Первый осенний дождь, ровный, терпеливый, тот, что идёт часами и не собирается прекращаться.
  
Осень. Он произнёс это слово про себя, и впервые за три месяца не почувствовал тошноту. Не расслабленность — нет, война не кончилась, и та штука, которая сидела у него внутри с двадцать второго июня, никуда не делась. Но раньше он просыпался с ней каждое утро, как с камнем в животе, а сегодня проснулся и не сразу вспомнил.
Лето прошло, и немцы не взяли ни Москву, ни Ленинград, ни Киев. Дороги, по которым шли танковые колонны Гудериана и Гёпнера, через неделю превратятся в реки грязи, и танки встанут, и грузовики сядут по ось, и снабжение, растянутое на тысячу километров, захлебнётся.
Он отвернулся от окна. Но перед тем как сесть за стол, подошёл к карте. Не к той, где красные и синие линии обозначали фронт, к другой, висевшей на боковой стене, которую он повесил сам в июле и на которую посторонние не смотрели. Карта тыла. Урал, Сибирь, Поволжье. Железнодорожные линии, идущие на запад, — чёрные нитки, каждая из которых означала эшелоны.
С Урала шло то, чего в той истории не было бы ещё год. ППШ из Коврова — не штуками, а партиями, которые сортировщики на узловых станциях называли «ковровскими». Гранатомёты те самые, которые Королёв собирал в Софрино и которые жгли немецкие танки с первого дня войны. Грузовики «уральцы», неуклюжие, тряские, но свои, идущие с конвейера десятками в месяц, а к зиме пойдут сотнями. Не хватало, всегда не хватало, фронт поглощал всё и просил ещё. Но разница между «не хватает» и «нет совсем» — разница между трудной войной и катастрофой. В той истории осенью сорок первого промышленность ещё только разгружалась из вагонов на пустых площадках за Уралом. Люди ставили станки в грязь, под открытое небо, и работали на морозе, и это было подвигом, но подвигом от отчаяния. Здесь заводы работали. Дублирование производств, которое он запустил когда Ванников смотрел на него как на сумасшедшего, — дублирование работало. И то, что шло по этим чёрным ниткам на запад, было не тоненьким ручейком, а потоком. Недостаточным, но потоком.
Сталин постоял у карты ещё несколько секунд, потом сел за стол. На столе лежали три папки. Три доклада, пришедших утром, как приходят каждое утро, неотличимые друг от друга по формату и разные по содержанию, как три разных человека, рассказывающих об одной и той же войне.
Открыл первую. Ленинград. Доклад Жукова, от вчерашнего вечера. Сухой, точный, без лирики, как все доклады Жукова. Жуков писал так, как стрелял: короткими очередями, каждое слово в цель.
Красногвардейский рубеж стабилизирован. Рейнгардт предпринял два штурма, оба отбиты. Корабельная артиллерия работает как по графику — «Марат» и «Октябрьская революция» превратили подступы к Гатчине в зону, куда немецкие колонны заходят неохотно и откуда выходят не все. Две вологодские дивизии и танковая группа удерживают центральный участок.
Коридор у Шлиссельбурга. Узкий, простреливаемый, но живой. 198-я дивизия потеряла половину людей, но позиции удерживает. Немцы прекратили лезть в лоб, перешли к артобстрелу и блокированию огнём. Дорога работает ночами. Ладожская флотилия обеспечивает огневую поддержку и перевозку грузов.
Эвакуация завершена. Больше миллиона по железной дороге до падения Мги. Ещё — по Ладоге, баржами, в штормы, под бомбами. Сталин перечитал эту строку и задержался на ней, потому что ни один документ, ни один учебник, написанный после той войны, не содержал такой цифры.
В городе осталось много — гарнизон, рабочие оборонных предприятий, те, кто не успел или не захотел. Снабжение шло по двум нитям: грузовики через коридор ночами и баржи через Ладогу. Вместе — треть от потребного. Мало. Дефицит покрывается из запасов, которые он приказал заложить ещё весной, когда никто не понимал, зачем забивать ленинградские подвалы мукой и крупой, когда война ещё не началась. Теперь понимали.
Треть потребности. Это не сытость. Но голод и голодная смерть это разные вещи. Треть потребности плюс подвалы это не сто двадцать пять граммов. Это в три раза больше. Мало. Но достаточно, чтобы люди не падали на улицах. Не хоронили детей в мёрзлой земле.
Он закрыл папку. Положил ладонь на обложку. В той истории к этому дню кольцо уже замкнулось, и ленинградцы начали есть столярный клей, и в заводских столовых варили кожаные ремни, и счёт умершим шёл на сотни в день и рос. Здесь кольца не было. Коридор — да, узкий, простреливаемый, но коридор, не петля. Клей остался клеем, хлеб хлебом.
Смоленск.
Доклад Тимошенко. Длиннее, чем у Жукова, с подробностями, которые Жуков бы опустил, потому что считал их очевидными, а Тимошенко считал важными. Тимошенко всегда писал так, будто объяснял не Верховному, а самому себе, раскладывая картину по кусочкам, чтобы убедиться, что ничего не упустил.
Днепр не форсирован. Нойман с 18-й танковой так и стоял на плацдарме, который скорее напоминал большую воронку, чем плацдарм, — расширить его мешали доты Карбышева.
Южный фланг. Павлов удержал шоссе. 47-й корпус Лемельзена после тяжёлых потерь в танках перешёл к обороне. Б-4 молчали — снаряды кончились, новая партия в пути. Но зенитные ракеты Королёва сорвали два авианалёта за неделю, и Люфтваффе лишились машин. Немцы стали осторожнее, заходили с больших высот, точность бомбометания упала. Это было важно не само по себе — важно было то, что происходило в немецких штабах. Когда лётчики начинают выбирать высоту не по цели, а по страху, это уже не господство в воздухе.
Флёров. Батарея получила боеприпасы, провела два залпа по железнодорожным станциям в немецком тылу. После каждого залпа поле горящего железа на месте эшелонов с горючим и боеприпасами. Снабжение группы армий «Центр» не просто затруднено, оно трещит по швам.
Партизаны… Тайники, заложенные ещё до войны, работали — боеприпасы не кончались, взрывчатка была, и каждый мост, рухнувший в белорусской глуши, означал ещё один день без бензина для танков на Днепре. Немцы выделили целую охранную дивизию на борьбу с партизанами, но в лесах Белоруссии охранная дивизия теряла больше, чем находила.
Сталин читал доклад Тимошенко и видел не отдельные пункты, а целую картину. Каждый пункт по отдельности — мелочь, эпизод, строчка в сводке. Но вместе они складывались в нечто, чего не было ни в одном учебнике, ни в одной мемуарной книге, которые Волков читал в прошлой жизни. Немцы стояли на Днепре третий месяц. Не на Волге. Не у ворот Москвы. И не потому, что наступать не хотели, а потому, что не могли.
Последний абзац доклада. Тимошенко писал о дождях, и Сталин улыбнулся, потому что Тимошенко написал ровно то, что он сам думал, почти теми же словами.
Дороги размокают. Подвоз снабжения противнику затруднён. Танки ограничены в манёвре. Активность снижается. Две-три недели — и наступательные возможности группы армий «Центр» будут ограничены существенно.
Киев.
Доклад Кирпоноса. Короткий, тревожный, с тем надломом в интонации, который появляется, когда командующий фронтом знает, что дела плохи, но ещё не знает, насколько.
Клейст перешёл в наступление третьего сентября. 1-я танковая группа ударила южнее Киева, на Кременчуг. Прорыв неглубокий, Кирпонос маневрирует, контратакует. Но силы неравны, и Клейст наращивает давление.
  
Сталин читал и думал не о Клейсте. Думал о Гудериане. В той истории именно Гудериан решил судьбу Киева. Клейст бил с юга, в лоб, и один бы не справился. Но Гудериан развернул свою танковую группу на девяносто градусов, ушёл с московского направления на юг, прошёл от Смоленска до Лохвицы, обогнул весь Юго-Западный фронт с тыла и захлопнул ловушку. Самое крупное окружение в истории войн.