Огонь с небес (СИ)
Здесь Гудериан стоял под Смоленском. Сталин пометил в блокноте: «Киев. Следить. Если Клейст прорвётся к Кременчугу — дать Кирпоносу приказ на отход. Армия дороже города.»
Армия дороже города. Фраза, которую тот, другой Сталин, из той истории, не произнёс бы никогда. Тот запретил отход, и армия осталась в котле. Этот, сержант Волков в теле вождя, знал цену котлов и знал, что города можно вернуть, а людей нельзя.
Он закрыл третью папку. Сложил все три стопкой, аккуратно, углы к углам. Встал, подошёл к окну. Дождь не прекращался. Москва внизу дышала паром, крыши блестели, и по Красной площади, мокрой, пустой, шёл одинокий человек с зонтом, торопясь куда-то, не глядя по сторонам.
Получилось? Он не мог ответить. Война шла, и впереди были месяцы, годы. Он помнил названия — Сталинград, Курск, Днепр, Берлин — но уже не верил в даты, потому что даты изменились, и карта войны, которую он носил в памяти, расплывалась, как акварель под дождём.
Он отвернулся от окна. Подошёл к фронтовой карте. Но смотрел не на линию соприкосновения. Смотрел восточнее. Там формировались дивизии, которых немцы ещё не видели. Танковые бригады на тридцатьчетвёрках, артиллерийские полки, тяжёлые, те, которые решают судьбу наступления. Всё это копилось, как вода за плотиной, тихо, невидимо, и плотину он пока держал закрытой, потому что рано.
Сел за стол. Взял телефонную трубку.
— Шапошникова.
Щелчки. Гудки. Голос Бориса Михайловича, усталый, с той одышкой, которая появилась в августе и не проходила:
— Слушаю, товарищ Сталин.
— Борис Михайлович. Зимний план. Начинайте разработку.
Пауза. Короткая, но Сталин услышал, как Шапошников перестал дышать.
— Контрнаступление, — сказал Сталин.
Ещё пауза. Потом, негромко:
— Где?
Вот это «где» стоило дорого. Потому что Шапошников не спросил «возможно ли» и не спросил «достаточно ли сил». Он спросил «где», и это означало, что он тоже видел плотину, и воду за ней, и понимал, что вопрос не в том, будет ли удар, а в том, куда его направить.
Глава 29
Стенка
Рейнгардт ударил одиннадцатого сентября, на рассвете, как Жуков и ожидал. Ожидал, потому что на месте Рейнгардта сделал бы то же самое: прощупал рубеж, нашёл, где стало тоньше, и ударил туда. Центральный участок, Красное Село — Пушкин, десять километров по карте, но не десять по земле. Местность здесь была изрезана водой: Дудергофское озеро, Безымянное, цепочка прудов и болотец, речка Ижора с заболоченной поймой. Между озёрами — проходы, три штуки, шириной от восьмисот метров до полутора километров. Всё остальное — топь, камыш, жидкая грязь, в которой танк сядет за минуту. Танки могли пройти только по проходам, и Жуков это знал, потому что в первый же день, когда объезжал рубеж, заехал в пойму Ижоры и сел по ступицы. Его вытаскивали трактором. Больше в пойму не совался, но пометил на карте: «непроходимо».
Три прохода — три горла бутылки. Жуков выбрал этот участок для ослабления, когда отдавал 198-ю под Шлиссельбург, и выбрал не только потому, что здесь доставал «Марат», а потому, что местность сама по себе была крепостью. Озёра и болота заменяли дивизию. Роте на километр в чистом поле не выстоять, но роте на восьмистах метрах прохода, с водой на обоих флангах — можно. И против этой роты шла танковая дивизия, которая могла пройти только по трём дорогам.
Жуков сделал ещё одну вещь, о которой Рейнгардт не узнает до самого боя. За неделю до штурма два траншейных экскаватора работали по ночам южнее Дудергофского озера, прокапывая канаву от берега к просёлку, который вёл к шоссе. Канава шла с уклоном, и вода из озера текла по ней сама, медленно, упрямо, затапливая низину, превращая сухую полосу в болото. Левый проход, самый широкий, полтора километра, сузился до девятисот метров. Рейнгардт, глядя на карту, видел полтора километра. Жуков, глядя в стереотрубу, видел девятьсот. Шесть ночей работы и озеро, которое никто не додумался использовать как оружие.
Артподготовка началась в четыре двадцать. Жуков стоял на КП фронта, в подвале Смольного, и слушал по проводу доклады командиров участков. Центральный сектор: огонь по первой и второй траншеям, 105-миллиметровые и 150-миллиметровые, плотность высокая. Южнее: демонстративный огонь, редкий, отвлекающий. Севернее, у залива: тишина.
Значит, центр. Только центр. Рейнгардт не стал распылять силы, собрал кулак и бьёт в одну точку. Грамотно. Жуков оценил бы это, если бы точка была чужой.
— Данные по колоннам? — спросил он начальника разведки.
— Аэрофотосъёмка утренняя невозможна, облачность. Наземные наблюдатели докладывают: движение по дороге Гатчина — Красное Село, колонна бронетехники, до сорока единиц. За ней пехота на грузовиках.
Сорок танков. На лужском рубеже у Рейнгардта было тридцать, и этого хватило для прорыва в три километра. Здесь сорок. Но здесь есть «Марат». И «Октябрьская революция».
Жуков поднял трубку прямой связи с флотом.
— Трибуц.
— Слушаю, товарищ генерал армии.
— Колонна на шоссе Гатчина — Красное Село. Квадрат шестнадцать-четыре. До сорока танков, пехота. Дистанция от рубежа двенадцать километров. Подпустите до восьми и накройте. «Марат» по голове, «Октябрьская» по хвосту. Потом оба по середине.
— Принял. Две минуты от команды до залпа.
— Жду вашего доклада.
Положил трубку. Посмотрел на часы. Артподготовка идёт семнадцать минут. Если немцы действуют по шаблону, закончат через двадцать — двадцать пять минут. Потом танки. У него есть полчаса, чтобы разложить огонь по полочкам.
Повернулся к начальнику артиллерии фронта.
— Гаубичный полк. Заградительный огонь по рубежу «В», четыреста метров перед первой траншеей. Начать по моей команде, одновременно с атакой. Расход — половина боекомплекта, не больше. Остальное на вторую волну.
— Есть.
— Танковая группа?
— На исходных, в лесу у Пулково. КВ и тридцатьчетвёрки. Замаскированы, моторы прогреты.
— Не трогать. Ждать моей команды. Никакой самодеятельности от командира группы. Если дёрнется без приказа — снять.
Снять. Не расстрелять, не угрожать, а снять. Заменить кем-то, кто понимает, что танковый кулак бьёт один раз, и этот раз выбирает не командир группы, а он, Жуков. На Луге это сработало, потому что танки ждали. Здесь они тоже будут ждать.
Артподготовка смолкла через двадцать пять минут. Жуков отметил: короче, чем на Луге. Рейнгардт экономил снаряды или торопился. И то, и другое означало, что немцы пойдут сразу, без паузы.
Пошли.
Доклад с центрального участка пришёл через три минуты. Голос командира 268-й дивизии, полковника Борщёва, ровный, с той механической чёткостью, которая появляется, когда человек читает по карте, а не по памяти:
— Танки противника перешли в атаку по центральному проходу, между Дудергофским озером и поймой Ижоры. Фронт атаки — тысяча двести метров, больше не развернуться: справа озеро, слева болото. Определены «тройки», «четвёрки», штурмовые орудия. До тридцати единиц, но идут плотно, колонной по четыре, потому что проход узкий. За ними пехота, не менее полка. Дистанция до переднего края тысяча двести метров, сближаются.
Тридцать танков в проходе шириной тысяча двести метров. Плотность — двадцать пять машин на километр. На открытом поле это рассредоточение, которое трудно накрыть. В узком проходе между озером и болотом это толпа, которую трудно не накрыть. Жуков посмотрел на карту и подумал, что Рейнгардт совершает ошибку, но ошибку вынужденную: обойти озёра он не может, через болото не пройдёт, а левый проход, который на его карте значился проходимым, залит водой по колено. Остаётся центральный. Значит, ещё десять в резерве, за лесом, для развития прорыва. Как на Луге. Рейнгардт не стал менять схему. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что Жуков знал, чего ждать. Плохо, потому что Рейнгардт не дурак, и если он повторяет схему, значит, добавил что-то новое.