Огонь с небес (СИ)

К пятнадцати часам все семнадцать были за гребнем, на своих позициях. Потерь — ноль. Добыча — три гаубицы, радиостанция, пачка документов, которые разведка будет разбирать до вечера, и ощущение, которое нельзя положить в сводку, но которое важнее сводки: русские танки прошли через немецкие позиции. Не в обороне. В атаке. Пусть неглубокой, пусть осторожной — но в атаке.
Жуков прочитал сводку потерь ближе к вечеру.
  
Уничтожено танков противника: двадцать три. Подбито и брошено: четыре. На шоссе — уничтожена колонна снабжения, потери уточняются. Артиллерийская батарея захвачена.
Свои потери. Жуков прочитал эту часть медленнее, как читал всегда.
КВ-1: три потеряны безвозвратно — все от 88-миллиметровых зениток. Один повреждён, башня заклинена, подлежит ремонту.
Т-34: два потеряны. Один от «четвёрки» в борт на ближней дистанции, один подорвался на собственном минном поле при обходном манёвре — карту минных полей командир роты не сверил с новым маршрутом. Жуков подчеркнул эту строку. Командира роты не снимать, но довести: карта минных полей сверяется при каждой смене маршрута. Каждой.
Пехота 268-й дивизии: тяжёлые потери за один день. Первая траншея потеряна, вторая стоит. Оборона не прорвана.
Артиллерия: расход боеприпасов — больше половины гаубичного полка. Осталось на один день интенсивной стрельбы. Если Рейнгардт ударит завтра с той же силой, гаубицы замолчат к полудню.
Он сложил сводку, посмотрел на потолок. Двадцать семь немецких танков за пять его. Пять к одному. На Луге было хуже, потому что зениток не было и КВ работали без потерь. Здесь зенитки забрали три КВ, и это было больно. Но двадцать семь за пять — это не «отбились». Это разгром. Рейнгардт потерял больше половины танков, вышедших на рубеж атаки. Повторить штурм такой же силой он не сможет — не из чего. А без танков его пехота не прорвёт вторую траншею, за которой стоят КВ и линкоры.
Жуков сел за стол. Перед ним лежала карта, остывшие кружки чая и телефон.
Поднял трубку.
— Соедините со Сталиным.
Щелчки, гудки, тишина, снова гудки. Москва ответила.
— Слушаю.
— Товарищ Сталин, Жуков. Красногвардейский рубеж. Сегодня противник нанёс удар по центральному участку силами танковой дивизии. Прорыв на глубину шестьсот метров, первая траншея потеряна. Контрудар танковой группой из засады, фланговый. Прорыв ликвидирован. Вторая траншея удержана. После боя тридцатьчетвёрки прошли через позиции противника, захватили артиллерийскую батарею и документы. Рубеж стоит.
Пауза. Сталин услышал то, что Жуков не произнёс: не просто «стоит», а «мы ходили к ним в гости».
— Потери?
— Противник потерял двадцать семь танков. На шоссе оба линкора разбили колонну подкреплений, потери уточняются. Наши: три КВ безвозвратно, один повреждён. Два Т-34. Пехота — тяжело, но дивизия боеспособна.
— Двадцать семь за пять, — сказал Сталин. Помолчал. — Снаряды для «Марата» в пути. Эшелон из Мурманска, через Вологду. Через четверо суток будут в Кронштадте.
— Четверо суток, — повторил Жуков. Прикинул: Рейнгардт за четверо суток не восстановится. Не после сегодняшнего. У него осталось меньше половины танков. — Я использую паузу: перегруппировка, подвоз, ремонт повреждённых машин. Боеприпасы — гаубичный полк израсходовал больше половины. Если Рейнгардт ударит раньше, чем подвезут, — гаубицы замолчат.
— Пополнение, — сказал Сталин. — Морская пехота из Кронштадта. Корабли без команд стрелять могут. Траншеи без людей — нет.
— Когда?
— Завтра к вечеру.
— Понял. Этого хватит.
— Шлиссельбург?
— Коридор держим. 198-я потрёпана, но позиции не сданы. Грузовики идут ночами.
— Значит, рубеж стоит и коридор открыт.
— Стоит. И открыт.
Сталин не ответил. Но и не возразил. Положил трубку.
Жуков откинулся на спинку стула. Закрыл глаза на пять секунд — больше он себе позволить не мог — и открыл.
Четверо суток. Рейнгардт не ударит завтра. Может быть, не ударит и послезавтра. Двадцать семь танков — это не царапина, это перелом. Штаб группы армий будет перебрасывать резервы, затыкать дыры, менять командиров батальонов, которые потеряли людей и технику. На это нужно время. Время, которое Жуков использует лучше, чем Рейнгардт, потому что моряки придут завтра, и через сутки они будут в траншеях, и фронт уплотнится, и дыры закроются.
А снаряды придут через четверо суток. И «Марат» снова заговорит.
Он придвинул карту. Взял огрызок карандаша, тот самый, заточенный до пальцев, и начал чертить. Новые позиции для моряков. Запасные районы для артиллерии. Маршруты отхода, на случай, если вторую траншею всё-таки прорвут. И маршрут контратаки — через тот же овраг, если понадобится снова. Рейнгардт выучит урок и в следующий раз поставит зенитки западнее. Значит, нужен ещё один путь. Жуков посмотрел на карту и нашёл балку южнее, у деревни Аннолово. Узкая, заросшая, не проверенная. Завтра утром он проедет по ней на «эмке». Если застрянет — значит, танк не пройдёт. Если проедет — значит, есть ещё один козырь.
В подвале Смольного было тихо. Ординарец принёс свежий чай и убрал три остывших кружки. Жуков не заметил. Он чертил линии на карте, и каждая линия была жизнями, и каждая жизнь стоила того, чтобы её посчитать.
  
Глава 30  
 
Стены 
 
Немцы ударили по коридору двенадцатого, через день после штурма Красногвардейского рубежа. Лебедев узнал об этом не из доклада и не по телефону, а по звуку: в шесть утра земля под ногами качнулась, и он понял — артподготовка. Не по его участку, левее, по позициям второго батальона, где коридор был шире и местность ровнее. Там немцы били в прошлый раз, и там же решили бить снова.
Он стоял у бруствера, в траншее на правом фланге, и слушал. Научился за эти дни слушать войну, как врач слушает сердцебиение: по ритму, по тону, по паузам. 105-миллиметровые — основной калибр, частые, ровные, как стук молотков. 150-миллиметровые — реже, тяжелее, от них вздрагивала земля под сапогами. Миномёты — выше, с характерным шипением мины на подлёте. Всё вместе — густо, плотно, без промежутков. Серьёзная артподготовка, не пристрелка.
Связист высунулся из блиндажа.
— Товарищ майор, второй батальон. Докладывает командир: огонь по всему фронту, первая и вторая траншеи. Плотность высокая.
— Потери?
— Пока неизвестно. Связь с ротами держится.
Пока. Слово, которое на этой войне означало: через час может не быть.
Артподготовка длилась тридцать минут. Потом смолкла, и в тишине, которая после артиллерии казалась звенящей, Лебедев услышал моторы. Не танковые — другие, легче, выше. Бронетранспортёры. Полугусеничные, с пехотой в кузовах.
— Второй батальон докладывает: пехота противника перешла в атаку. До двух рот. Бронетранспортёры, не менее шести. Танков не наблюдает.
Без танков. Значит, пехотный штурм, с бронетранспортёрами для огневой поддержки. Или танки идут следом, во второй волне, как делали на Луге. Лебедев знал обе схемы и не верил ни одной, пока не увидит сам.
Через час позвонил командир второго батальона, капитан Рогов, голос хриплый, с той одышкой, которая появляется не от бега, а от крика — час командовать под огнём, и связки садятся, как после ангины.
— Первая атака отбита. Два бронетранспортёра подбиты, один на минном поле, второй из ЗиС-3. Пехота отошла. Потери у нас: двадцать два убитых, тридцать семь раненых. Третья рота потеряла оба станковых пулемёта, расчёты погибли при артподготовке.
Два пулемёта. Лебедев привык считать потери не людьми и не единицами техники, а огневыми точками. Два станковых «Максима» — это два перекрёстка огня, которые закрывали шестьсот метров фронта. Теперь эти шестьсот метров голые.
  
— Замена?
— Нет. Ручные пулемёты есть, но сектор не перекрывают.
— Понял. Жди вторую волну. Будет через час-полтора. С танками.
Танки пришли через два часа. Десять машин: «тройки», «четвёрки», два штурмовых орудия. Лебедев наблюдал их в стереотрубу со своего КП — они шли через поле южнее позиций второго батальона, развёрнутые в линию, за ними густая цепь пехоты. Не торопились. Шли как люди, которые знают, что торопиться некуда: коридор узкий, русским отступать некуда, можно давить методично.