Огонь с небес (СИ)

Второй батальон встретил их огнём. ЗиС-3, три ствола, с фланговых позиций. Минное поле, уже изрядно проредённое предыдущими боями, но ещё державшее несколько сюрпризов. Противотанковые ружья, которые на этих дистанциях годились только для бронетранспортёров, но расчёты стреляли, потому что стрелять — значит жить, а не стрелять — значит ждать, пока тебя раздавят.
«Тройка» подорвалась на мине. «Четвёрка» получила снаряд из ЗиС-3 в ходовую, потеряла гусеницу, закрутилась. Штурмовое орудие, низкое, приземистое, с толстой лобовой бронёй, прошло через минное поле невредимым и выкатилось к траншее на двести метров. Его пушка ударила вдоль траншеи, и Лебедев увидел, как бруствер взлетел в воздух — земля, брёвна, что-то ещё, о чём лучше не думать.
  
Бой шёл до полудня. Второй батальон удержал основную позицию, но левый фланг прогнулся — немцы вклинились на четыреста метров, заняли деревню Марьино, ту самую, которую курсанты отбивали неделю назад. Марьино переходило из рук в руки третий раз, и от деревни осталось два подвала и печная труба. Всё остальное сгорело, рассыпалось, ушло в землю.
С потерей Марьино коридор сузился. Лебедев стоял у карты и измерял: от позиций второго батальона до Ладоги оставалось два с половиной километра. Было четыре. Стало два с половиной.
Два с половиной километра. По этой полоске шла дорога, по которой ночами ехали грузовики с мукой. Теперь дорога оказалась в полутора километрах от немецких позиций в Марьино. Полтора километра — дальность прямого выстрела из станкового пулемёта. Ночные рейсы из опасных станут самоубийственными.
Позвонил в штаб дивизии.
— Коридор два с половиной километра. Марьино потеряно. Дорога под угрозой. Нужны люди.
Комдив молчал три секунды. Потом:
— Утром прибывает сводный батальон. Моряки с кораблей, стоящих на ремонте в Кронштадте. Четыреста человек. Остальное позже.
— Когда позже?
— Когда будет.
Лебедев положил трубку и не стал ждать утра. Вместо этого взял карту, карандаш и фонарик, спустился в блиндаж и сел считать. Не потери — варианты.
Марьино нужно было вернуть — это ясно. Но просто вернуть Марьино означало вернуть коридор к трём километрам, и дорога снова окажется в зоне пулемётного огня, и грузовики снова будут гореть. Нужно было не вернуть — расширить. Отодвинуть немцев настолько, чтобы дорога вышла из зоны обстрела.
Он смотрел на карту. Южнее Марьино, в семистах метрах, на взгорке стоял хутор — три дома, сарай, колодец. На карте — безымянный, отмеченный прямоугольничком. Лебедев был там неделю назад, когда объезжал позиции: взгорок давал обзор на юг и на дорогу одновременно. Кто держит взгорок — контролирует подступы. Если немцы закрепятся на взгорке — дорогу перережут окончательно. Если его возьмут моряки — коридор расширится не до трёх, а до четырёх с лишним километров, и дорога уйдёт из-под прямого огня.
Он положил карандаш на карту и провёл линию: Марьино — взгорок. Тысяча сто метров. Одна операция, два этапа. Сначала Марьино, потом, не останавливаясь, — взгорок. Пока немцы не очухались, пока не подтянули резервы.
Для этого моряков нужно не четыреста. Но четыреста — это то, что есть.
Позвонил на Ладогу, на канонерки. Командир отряда, капитан-лейтенант, ответил сразу — на кораблях не спали, ждали.
— Задача на ночь. Два этапа. Первый — Марьино, как обычно, десятиминутный огневой налёт. Второй — через двадцать минут после первого, по взгорку в семистах метрах южнее Марьино. Пять минут, беглый. Координаты дам.
— Понял. Боезапас позволяет.
Лебедев повесил трубку. Подумал: канонерки — единственное, что на этом участке работает без перебоев. У немцев на Ладоге кораблей нет. Ни одного. Озеро — наше, и с озера можно стрелять по любой точке в радиусе нескольких километров от берега, и немцы не могут с этим ничего сделать. Не могут подтянуть артиллерию ближе — канонерки накроют. Не могут поставить наблюдательный пункт у воды — канонерки снесут. Коридор защищён с одной стороны озером, и эта сторона — стена, через которую немцы не пройдут, пока на воде стоят корабли.
Эту стену Лебедев намерен был использовать.
Моряков привезли на грузовиках тринадцатого, перед рассветом. Четыреста человек, снятых с кораблей, стоявших на ремонте в Кронштадте, — комендоры, машинисты, боцманы, сигнальщики. Люди, которые умели содержать механизмы, нести вахту и подчиняться. Траншейного боя не знали — на кораблях траншей нет. Но Лебедев посмотрел на них, когда они строились на опушке в предрассветных сумерках, и увидел то, что ему было нужно: физическая крепость, порядок, спокойствие. Не бравада, не лихость, а именно спокойствие людей, привыкших жить рядом с работающими механизмами, которые могут убить, если не соблюдать правила.
Командир батальона, капитан-лейтенант Сазонов, доложился коротко. Лицо обветренное, как у всех балтийцев, руки широкие, голос негромкий. Из тех людей, которые командуют не криком, а тем, как стоят.
— Четыреста двенадцать человек. Вооружение: винтовки Мосина, пулемёты — четыре ДП. Гранат мало. Автоматов нет. Окопного опыта нет.
— Будет, — сказал Лебедев. — Через сутки. Слушайте. Задача — не одна, а две. Первая: контратака на Марьино. Деревня занята противником вчера, пехота, до роты. Укрепиться не успели, окопались наспех. Если ударить сейчас, до рассвета, выбьем. Вторая: сразу после Марьино, не останавливаясь — взгорок южнее, семьсот метров. Там пусто, немцы не дошли. Но к утру дойдут, если мы не дойдём первыми. Кто возьмёт взгорок — контролирует дорогу.
Сазонов слушал, не перебивая. Лебедев развернул карту на капоте грузовика, подсветил фонариком.
— Вот Марьино. Два подвала, труба. Между вами и ними четыреста метров поля. Поле ровное, укрытий нет. Идти придётся в полный рост, быстро, без остановок. Если залягут — перебьют. Если добегут — шанс есть.
— Артиллерия?
— Канонерки. Три корабля на рейде. Десятиминутный огневой налёт по деревне перед атакой. Когда огонь перенесут вглубь — пойдёте. Между последним снарядом и вашим броском — не больше минуты. За эту минуту немцы должны лежать оглушённые. Через полторы — поднимутся. Значит, за полторы минуты вы должны быть в деревне. После Марьино — двадцать минут на перегруппировку, канонерки обработают взгорок, и вторая группа идёт туда.
— Людей разделите на три, — продолжил Лебедев. — Штурмовая группа на Марьино — двести человек, те, кто покрепче. Вторая штурмовая на взгорок — сто. Остальные — с лопатами. Как только взяли — копать. Окопы, ячейки, пулемётные гнёзда. И в Марьино, и на взгорке. До рассвета у вас три часа. За три часа нужно зарыться так, чтобы утренний обстрел не выковырял.
— Мои люди копать умеют, — сказал Сазонов. — На корабле кто не работает руками, тот не живёт.
— Хорошо. И вот что ещё, капитан-лейтенант. Ваши люди не были в траншейном бою. Не знают, как это. Я дам вам десять человек из моего батальона, тех, кто воюет с первого дня. Распределите по группам. Они не командуют, но показывают: как двигаться, где прятаться, когда стрелять, когда не стрелять. Ваши пусть смотрят на них и делают то же самое. Через сутки разницы не будет.
Сазонов кивнул. Не поблагодарил, не заверил. Кивнул и пошёл к своим. Лебедев смотрел ему в спину и думал: или получится, или через три часа эти люди будут лежать на поле. Третьего варианта не было.
Канонерки открыли огонь в четыре сорок. Темнота взорвалась вспышками — с озера, с рейда, и снаряды ложились на деревню, на подвалы, на окопы, в которых сидела немецкая пехота. Десять минут. Лебедев считал залпы, стоя на КП, и каждый залп ощущал подошвами — земля вздрагивала, как живая.
  
В четыре пятьдесят канонерки перенесли огонь вглубь. Снаряды уходили дальше, за деревню, по дороге, по опушке леса, откуда немцы могли подвести подкрепления.
— Сазонов. Вперёд.
Моряки пошли.
Лебедев смотрел в стереотрубу, но видел мало — темнота, дым от разрывов, мелькание фигур на фоне догорающих остатков деревни. Слышал: крик, не «ура» и не «полундра», а просто крик, сотни глоток, бегущих через поле в темноте. Потом стрельба — сначала редкая, с немецкой стороны, оглушённые приходили в себя и хватались за оружие. Потом гуще, с обеих сторон. Потом взрывы гранат, глухие, в подвалах.