Огонь с небес (СИ)
Пять грузовиков из пяти дошли до конца коридора. Тридцать тонн муки. Один грузовик — дырявый, мешки простреляны, мука сыплется, но шофёр жив и грузовик на ходу.
Пять из пяти. Вчера было четыре из пяти, и один шофёр сгорел в кабине. Сегодня — пять из пяти. Лебедев утром скажет: потому что дорогу отодвинули.
Утром Лебедев читал сводку за сутки.
198-я дивизия: тяжёлые потери за 12–13 сентября. Сводный батальон моряков: каждый четвёртый убит или ранен из тех, кто штурмовал Марьино. Марьино и взгорок удержаны. Коридор — четыре с половиной километра. Дорога работает.
Противник потерял четыре бронетранспортёра, один танк на мине, до двухсот человек пехоты. Отведён на исходные позиции. Активных действий на участке правого фланга не предпринимал.
Лебедев отложил сводку. Посмотрел на карту. Четыре с половиной километра. Шире, чем было до вчерашнего немецкого удара. Он знал арифметику: людей меньше, чем нужно, и каждый день кто-то гибнет, и пополнение приходит медленнее, чем убывает. Арифметика не в его пользу. Она никогда не была в его пользу с первого дня, когда дивизия встала на этот рубеж.
Но рубеж не просто стоял. Рубеж расширился. Вчера немцы ударили и сузили коридор вдвое, а к утру коридор стал шире, чем до удара. Немцы вложили танки, пехоту, боеприпасы — и получили обратно меньше, чем вложили. Это не победа. Но это и не «на зубах». Это — работа. Тяжёлая, кровавая, ежедневная работа, которая даёт результат.
И грузовики шли. И где-то в Ленинграде, в пекарне, мука из его грузовиков превращалась в хлеб, и женщина с карточкой получала четыреста граммов, чёрных, сырых, тяжёлых, и несла домой, и делила на троих: себе, дочке, свекрови. Четыреста граммов — это не сытость, но это жизнь. Мало, но достаточно, чтобы не умереть. Чтобы дождаться.
Чего дождаться — Лебедев не знал. Деблокады? Прорыва? Весны? Он не загадывал дальше следующей ночи, потому что следующая ночь — это следующий рейс грузовиков, и если грузовики пройдут — значит, ещё один день.
Позвонил Сазонову.
— Как люди?
— Держатся, товарищ майор. Окопы в Марьино углубили, второй блиндаж достроили. На взгорке — третий пулемёт установили, из трофейных, немецкий, лента другая, но работает. Потери за утро — два раненых.
— Ночью был рейс. Пять грузовиков. Все пять дошли.
Сазонов помолчал. Потом сказал:
— Все пять — это хорошо.
— Это ваша работа. Вы и взгорок. Канонерки ночью обработали немецкие позиции южнее вас — те, откуда стреляли по дороге. Будут обрабатывать каждую ночь. Пока мы на берегу, а они нет — озеро наше, и с озера можно достать любую их батарею. Пусть привыкают.
— Понял.
— Капитан-лейтенант.
— Слушаю.
— Ваши люди сегодня ночью решили не одну задачу, а две: взяли Марьино и взгорок. Коридор стал шире, чем до немецкого удара. Это значит, что мы не просто стоим. Мы отодвигаем их. Медленно, по метру, но отодвигаем. Теперь задача длинная — стоять. И расширять, если получится. Это труднее, чем бежать по полю. Потому что бежать — десять минут, а стоять — каждый день.
Сазонов помолчал. Потом сказал:
— На корабле тоже так. Вахта, четыре часа, и ничего не происходит, и волна одинаковая, и горизонт одинаковый. А потом шторм, и всё разом. Мы привыкли ждать, товарищ майор. Подождём.
Лебедев положил трубку. Вышел из блиндажа. Ночь стояла тёмная, с запахом мокрой земли и далёкой гари. Ладога за спиной чернела, канонерки мерцали огоньками на рейде — они уже работали, били по немецким позициям южнее коридора, и далёкие вспышки отражались в воде, как зарницы.
Глава 32
Небо
Обер-лейтенант Ганс-Ульрих Рудель поднял свой Ю-87 с полевого аэродрома под Сиверской в шесть тридцать утра пятнадцатого сентября. Утро было серым, облачность на полторы тысячи метров, видимость под облаками десять-двенадцать километров. Не идеально для пикирования, но достаточно. Ниже полутора тысяч он будет видеть цель. А цель была большая. Промахнуться трудно, если знаешь, куда пикировать.
«Марат».
Рудель получил приказ вчера вечером, на совещании у командира авиагруппы. Приказ был прост: уничтожить русский линкор. Корабль, стоящий у причала Кронштадта, своими орудиями главного калибра превращал подступы к Красному Селу в зону, непроходимую для бронетехники. Танковые колонны Рейнгардта дважды попадали под этот огонь и дважды откатывались с потерями, которые штаб группы армий называл «неприемлемыми». Пока «Марат» стреляет, сухопутные войска рубеж не прорвут. Так было сказано, и Рудель, хотя не был сухопутным офицером, понимал: его вылет сегодня важнее любого танкового штурма.
Сорок два Ю-87 шли тремя группами по четырнадцать. Рудель вёл первую, головную, ту, которая пойдёт на «Марат». Вторая — по «Октябрьской революции». Третья — по эсминцам и причальным сооружениям.
И впервые за этот месяц у них было прикрытие. Двадцать четыре «мессершмитта» Bf-109F из JG 54, лучшие истребители Восточного фронта, шли сверху, и их задача была проста: связать русские истребители боем, не дать им добраться до пикировщиков. Три предыдущих налёта провалились именно потому, что «Штуки» шли без прикрытия, и русские перехватывали их задолго до цели. Рудель видел рапорты: половина и больше. Потери, после которых эскадру можно списывать.
Этого Рудель не понимал. Три раза подряд русские знали заранее. Не могли не знать — перехватчики были в воздухе до того, как «Штуки» пересекали линию фронта. Как? Наблюдатели на земле? Но «Штуки» шли на высоте полутора тысяч, и заметить их с земли можно не раньше, чем за пятнадцать-двадцать километров. Этого мало — пока доклад дойдёт, пока истребители взлетят, пока наберут высоту… Русские набирали высоту заранее. Были в воздухе до того, как их должны были поднять. Значит, знали раньше, чем видели. Но как?
На совещании вчера командир авиагруппы сказал: «Мы полагаем, что русские имеют разветвлённую сеть воздушного наблюдения. Возможно, посты на деревьях, на колокольнях. Дальность обнаружения — предположительно, до ста километров». Рудель промолчал, но подумал: сто километров — это не колокольня. Это что-то другое. Что — он не знал. И это незнание раздражало больше, чем зенитный огонь.
Сегодня будет иначе. Двадцать четыре «мессершмитта» обеспечат коридор, и «Штуки» дойдут до кораблей. Должны дойти.
Рудель посмотрел на приборы. Высота тысяча четыреста, скорость двести восемьдесят. Под крылом тянулся лес, мокрый, тёмный, с прорехами полян. До Кронштадта — двадцать минут лёта.
Под фюзеляжем висела бомба. Полтонны стали и тротила, способные пробить палубу линкора и разорваться внутри. Если попадёт в нужное место — в погреб боезапаса, — корабль не спасти. Если попадёт в палубу, но не в погреб, — повреждения, пожар, выход из строя. Тоже результат.
Радар засёк их в шесть тридцать восемь.
Станция РУС-2, развёрнутая на высотке южнее Кронштадта, увидела отметки на экране: большая группа, курс северо-восток, высота полторы тысячи, дистанция сто десять километров. Оператор, старший сержант, двадцатидвухлетний выпускник ленинградского радиотехникума, доложил на КП ПВО фронта. Через минуту доклад лёг на стол офицера наведения. Это была третья станция РУС-2, развёрнутая на ленинградском направлении. Три станции — три пары глаз, которые видели сквозь облака, сквозь ночь, сквозь непогоду. Глаз, о существовании которых немцы не подозревали.
Сто десять километров. При скорости «Штук» двести восемьдесят километров в час — двадцать три минуты до Кронштадта. Достаточно, чтобы поднять перехватчиков и набрать высоту.
Приказ ушёл на аэродром Горелово в шесть сорок. Два истребительных полка получили команду: взлёт, набор высоты, курс на перехват. Встреча — в сорока-пятидесяти километрах южнее Кронштадта, до того, как бомбардировщики выйдут в зону действия корабельной зенитной артиллерии.
Лейтенант Алексей Северов поднял свой Як-1 с бетонной полосы Горелово третьим в паре. Ведущий — старший лейтенант Козырев, опытный, один из немногих в полку, кто воевал с первого дня и дожил до середины сентября. Козырев шёл впереди и чуть правее, крыло к крылу, и Северов держал дистанцию автоматически, как дышал, — за два месяца парная тактика вросла в мышечную память. Тактику эту до войны отрабатывали сотни часов, по методичкам, которые в полку называли «новыми», хотя им было уже два года. Пары, а не звенья-тройки. Ведущий атакует, ведомый прикрывает. Просто, как дышать. Но эту простоту нужно было кому-то придумать, и кто-то придумал, и в лётных училищах заставили учить, и теперь, в сентябре, пары работали, как работает хорошо пригнанный механизм.