Некроманты и все-все-все

А еще альбомы…
Ну кто так рисует-то? И ладно красота, но достоверность! Где достоверность?! А потом будут говорить, что Елена снова придирается! Красная ручка черкала лист за листом, а тоска не отступала.
Будут говорить, что срывает злость. Что из-за развода все. И личной неустроенности. Что от этого у Елены ненависть ко всем молодым и красивым… А что почка на рисунке похожа на банан, это ерунда, не всем же живописцами быть.
  
Впрочем, очередной альбом порадовал.
Нет, не так. Елена даже замерла. Неужели…
Она перелистнула страницу. И еще одну… Вот могут же, когда захотят… Главное, не только рисунки, но и подписи верны. И расписаться под такой красотой – одно удовольствие. Бутерброд и тот вкус обрел, а жизнь – пусть и ненадолго – смысл.
Ночью, правда, снился Федюня, он бегал вдоль забора и умолял впустить, клялся, что все осознал и раскаялся. Но Елена почему-то не верила. Может, потому, что взгляд у него был на редкость хитрым. А может, настораживал скальпель, который Федюня прятал за спиной, но как-то так, что Елена все равно его видела. И не впустила.
А проснулась совершенно разбитая, без сил, снова почти проспав на электричку, и собираться пришлось впопыхах.
– Здравствуйте, Елена Петровна! – За воротами обнаружился Лялечкин в компании хмурого мужика, который ворота осматривал препристально, даже краску сковырнул пальчиком, а потом поднес к носу и понюхал.
И только после этого посмотрел на Елену. Тоже хмуро. И даже обвиняюще.
Ну да, потрескалась краска. А что он хотел? Дом старый, еще от отца Елене доставшийся, а потому и уцелевший при разводе, в отличие от квартиры, которая вдруг оказалась собственностью Федюниной маменьки.
– Как спалось? – поинтересовался тип.
– Спасибо, плохо.
– Это мой дядя… четвероюродный.
– Из Караганды, – зачем-то вспомнила Елена.
– Что снилось?
– А вам какое дело? И вообще… Мы опаздываем.
– Я провожу, – сказал дядя из Караганды и руку протянул. – Сумку давай… давайте.
Елена и дала. Во-первых, дядя не походил на человека, который с радостным воплем скроется в лесочке, чтобы сжечь журнал отработок. Во-вторых, сегодня сумка казалась еще более тяжелой, чем вчера. В-третьих, времени на споры не оставалось, а без сумки идти выходило быстрее.
Да и… пахло от него приятно. Странно. И смутно знакомо. Едва уловимый запах успокаивал, что, наверное, должно бы подозрения внушать. Но Елена устала, да и электричка опять же…
– Елена, – представилась она, потому что плетущийся позади с тоскливым видом Лялечкин явно не собирался знакомить ее с дядей.
– Елизар, магистр…
– Биологических наук, – подскочил Лялечкин. – Специалист по анатомии…
– Специалист? – Елена прищурилась, и дядя из Караганды нехотя кивнул. – Что ж, рада, что будет кому позаниматься… – Она вдруг поняла, что совершенно не помнит имени парня.
– Есть сложности? – Елизар обернулся, одарив Лялечкина хмурым взглядом.
– Да как сказать… С одной стороны, его рисунки на редкость точны, даже великолепны… – Мальчишка прямо расцвел от похвалы. – С другой – с его обмороками в анатомичке явно надо что-то делать. Ладно раз или два, это понять можно. Но как он собирается учиться, если от одного вида крови бледнеет?
– Мы над этим поработаем. – Почему-то прозвучало так, что Елена даже усовестилась. – Это дело привычки.
– Совершенно с вами согласна.
На станции было людно.
Елена раскланялась с Марьяновной, что спешила на городской рынок с урожаем ранней клубники. И с Петровым, который тоже вез клубнику, а потому поглядывал на Марьяновну хмуро, видя в ней конкурента. Перебросилась парой слов с соседкой. И ответила на приветствие Ангелины, которая прежде-то до нее не снисходила, а тут и поднялась, и подошла даже. Правда, сразу стало понятно, что интересовали Ангелину не дела Елены, но четвероюродный дядя Лялечкина.
– Доброго дня, – промурлыкала она, протянув тонкую руку, украшенную пятеркой звонких браслетов и когтистым маникюром со стразами. – Всегда приятно видеть нового человека в наших краях.
– Доброго. – Елизар хмуро посмотрел на Ангелину, на руку.
И снова на Ангелину. Вздохнул тягостно и, изобразив поклон, руку поцеловал.
Надо же…
Удивилась не только Елена. Ангелина икнула, а потом почему-то побледнела. И руку за спину убрала, должно быть, манерами впечатлившись.
– О! Новые люди! – Светка Воронцова, как всегда, прискакала перед самым прибытием электрички в сопровождении старшего сына и двух чемоданов на колесиках. – Слышали? У нас маньяк завелся! – произнесла с обычным своим энтузиазмом.
– Врут небось, – тотчас отозвалась Марьяновна, Светку недолюбливавшая.
Из-за энтузиазма и еще потому, что клубника у Светки росла крупная и сочная – куда более конкурентоспособная, чем у самой Марьяновны.
– Вчера снова женщина пропала! Из «Светика». Ко мне из полиции приходили, – Светка указала сыну, молчаливому долговязому подростку, на место рядом с собой, – спрашивали, не видела ли чего…
«Светик» – это «Светлый путь», надо полагать. Соседний садовый кооператив.
– Точно! Еще по осени писали, что девчонки эти, – подхватил Петрович, – студентки которые… в лесу заблудились.
Эту историю Елена помнила смутно, поскольку пребывала в стадии активного развода с переездом вкупе, а за консультацией к ней не обращались. Стало быть, тела пропавших не найдены.
– Точно маньяк.
– Какой ужас, – томно произнесла Ангелина, прижимая руку к груди, и почему-то посмотрела на Елизара.
Светка тоже на него посмотрела, но скорее из простого человеческого любопытства, чем из намерения завязать близкое знакомство. Все-таки помимо пятерых отпрысков у Светки и супруг имелся… где-то там. Главное, что вскоре на Елизара смотрели все.
И Лялечкин тихо-тихо произнес:
– Это мой дядя… четвероюродный. Недавно приехал.
К счастью, подошедшая электричка избавила от необходимости продолжать беседу.
 
Часть 2. О сложностях преподавательской работы
 
В поезде, который пах железом и людьми, качало и гремело, и грохот этот и качания изрядно мешали сосредоточиться. Еще и слабость то и дело накатывала. Тело, поздно спохватившись, осознало себя в новом мире и теперь спешило приспособиться к нему.
Потому бросало то в жар, то в холод, и зубы ломило. И в целом ощущение было премерзостным. И даже когда Лялечкин приоткрыл окно – и ведь не просил же Елизар, сам догадался, – легче стало ненадолго.
– У вас жар. – Женщина, сидевшая напротив, наклонилась и положила руку на лоб. Потом нахмурилась, но руку не убрала, хотя сила и качнулась к ней. И даже впиталась в кожу – контроль при адаптации тоже страдал. – Горло болит? Насморк?
– Это просто… после перехода.
– Перелета, – поправил Лялечкин. – Дядя плохо переносит дальние поездки.
Руку она убрала, но не побледнела. И платком вытереть не спешила. Странная… Или это контакт с нежитью так сказался?
Забрав сумку и нырнув в нее, женщина чем-то там шебуршала, перекладывая, а потом достала пластинку с розовыми пилюлями и бутылочку воды.
– Выпейте две, температуру собьет. Но вам не стоило выходить из дома.
Не стоило. Но батон закончился, не говоря уже о сыре, а магазина в поселке нет. И в другое время он бы потерпел, конечно, но не после портала. И с собой не возьмешь – продукты после перехода почему-то обретали на редкость мерзостный вкус. Главное, сами портальщики не могли объяснить почему.
– Пейте! – произнесла женщина и чуть нахмурилась.
Елизар посмотрел на таблетки. И выпил.
Отравить некроманта сложно, а ей всяко приятно. Хотя, конечно, странная. Нормальные люди некромантов сторонятся – вон, та, другая, до сих пор поглядывает настороженно. А ведь тогда Елизар силу контролировал. Почти.
  
Сила, она все одно просачивается, окутывает кожу. К ней привычка нужна. Или бестолковость врожденная, как у Лялечкина, который рядышком сидит и тощую шею тянет, крутит головой, глазея по сторонам.