Подснежники (СИ)
— Я с такой жрачки ноги здесь протяну, — скривился Паша Молоток. — Слышь, Костян, а почему здесь телок нет?
Ему ответил Цезарь:
— Фемины питаются отдельно и у них обслуживающий персонал другой.
— А чё не здесь? Всяко интересней было бы, — Паша вздохнул и как-то тоскливо посмотрел на старшую медсестру, которая, похоже, из столовой не вылезала.
— Ты сделал? — спросил у Молотка.
Он, не отвлекаясь от еды, сказал:
— Уже. В кармане пошарь, — и продолжил закидывать в рот картофельное пюре — вот прямо как уголь в топку паровоза.
И тут же прошел к раздаче, бухнул тарелку на полочку в окошке для грязной посуды и следом сунул руку туда же.
Дальше все было предсказуемо: в окно тут же вылетел повар в поварском колпаке и с поварешкой.
— Значит так, козлина, слушай сюда внимательно. Завтрак — в семь утра. Рис и рыба. Второй завтрак в десять — рис и курица. Третий завтрак…
Всего приемов пищи у Барбоса оказалось шесть. Надеюсь, что повар порадовался хотя бы тому, что меню Паша затребовал непритязательное.
Но нет, начальства повар боялся еще больше, чем Барбоса.
— Ой да вы знаете, да вы понимаете, меню — это утверждается министерством… — заблеял он.
— Сказать тебе, где я твое министерство вертел? — рявкнул Паша.
— А сейчас добавки, — сказал уже спокойно и затолкал повара назад в окошко.
Через пять минут наш стол был накрыт очень прилично. Появилась тарелка с нарезкой копченой колбасы, курица запечная с травами, вполне достойный суп харчо и на десерт булочки.
— Прошу, — пролепетал повар, — это все из офицерского минимума, только для вас.
— Вот это я понимаю, сила есть — ума не надо, — восхитился подошедший Леонид Ильич.
— А я чо? Я лысый чо-ли? — воскликнул за соседним столом Саня-кольчугоносец.
Парень встал, быстро направился к окошку для грязной посуды и зачем-то засунул туда голову.
Силе его легких позавидовал бы Пласидо Доминго. Хотя нет, Пласидо бы вряд ли, но вот Коля Басков точно курил бы в сторонке и рыдал от зависти.
— Ты чо? — орал Саня, прижав руки к лицу. — Козла моего сварили, съели, а мне костью в глаз и кипятком еще в рыло!..
Я сочувствовал Сане, но хохотал вместе со всеми. Почему-то подумал, что смех — тоже своего рода защитная реакция. Помогает не сойти с ума в ситуациях, которые находятся за гранью абсурда. Может, поэтому здесь так много смеются?..
Не смеялись над Саней только Брежнев со своим телохранителем. Заметил, что даже комсомолец-Сталин и Жуков-Папай улыбнулись.
— Садитесь с нами, — спохватился я.
Вскочил, отодвигая стул для Брежнева.
— Не садитесь, а присаживайтесь, — тут же поправил меня Паша Молоток, но Брежнев отказался:
— Благодарю вас, товарищи, но я на диете, — и кивнул в сторону своего свекольного салатика и черного хлеба. — До вечера, — попрощался он и отошел к свекле.
Двери столовой открылись с громким стуком и в дверном проеме образовалась свалка. Наполеоны не могли договориться, кто войдет в пищеблок первым.
Один из Сталиных, который сегодня во время завтрака не проронил ни слова, вдруг сказал:
— «Разума француз не имеет, а если бы имел, то посчитал бы сие для себя величайшим несчастьем»…
Я выпучил глаза.
— Фонвизин?.. — прошептал, не веря своим ушам.
— Нет, патриций Костян, нет не он. Ломоносов. Михаил Васильевич. С Германии сбежал, фемина, на которой его хотели заставить жениться, была… — он помолчал. — Я бы даже от такой сейчас не отказался, — вздохнул и такими печальными, почти собачьими глазами посмотрел в сторону старшей медсестры. — Но патрицианка Лукреция оказалась холодной и недоступной.
— Слышь, батя, тебе бы книжки писать, в натуре, — хохотнул Паша и задал вопрос, который поставил в тупик и меня, и Цезаря:
— Патриций по фене как будет?..
Я задумался, вспоминая фильмы о девяностых. Но помог, как ни странно, тот Сталин, который настоящий. Рабочий повернулся к нам и так спокойно объяснил:
— Патриций — это немного не вор в законе. Чють-чють не хватает. Мало дали или статья не та. А так на смотрящего вполне хватит.
Все Сталины замолчали, уставившись на Сталина-рабочего.
— И щто? Я на каторге с политическими сидел. Со Свердловым в одной хате, — снизошел до объяснения Иосиф Виссарионович. — А на каторге один язык для всех — и для блатных, и для политических. Как бы мы блатным политэкономию и Капитал читали? Приходилось переводить. На… — он улыбнулся, — общегражданский.
— Слушайте, если Ломоносов бежал из Германии, то как он оказался на Алтае? — не унимался я.
— Так же, как эти, — и Цезарь показал вилкой в сторону Наполеонов. — Вместе с лошадьми.
— Вот теперь типа понятно, в натуре. Не, батя, ты прав — лошадей надо в стойло ставить, — умно наморщив лоб, изрек Паша.
Я только вздохнул и решил проигнорировать вопросительный взгляд Цезаря. Завоеватель мира уже прекрасно понял, что Пашины звуки, даже если они построились нечаянно в известный Цезарю звуковой ряд, означают что-то совершенно другое.
— Товарищ Сталин, — обратился я к рабочему-Сталину, — у вас в компании Ломоносов, а вы ученых не можете найти.
— Который из?.. — и Сталин показал трубкой на колоритную компанию за своим столом. — Товарищь Жюков, непорядок! Ви мне доложили, что товарищ Менделеев в карцере? И разве он физик-ядерщик и разбирается в современной электронике? Ви таблицу Менделеева вь щколе учили?
— Я перепутал, прошу прощения, — Жуков вздохнул и на двойников Сталина глянул почти с ненавистью.
А Сталин-рабочий, напротив, все так же смотрел на свою «группу поддержки» с удовольствием, даже любуясь.
Я понизил голос, склонившись к Паше Молотку:
— Барбос, снотворное удалось подрезать? — спросил его, мысленно чертыхнувшись: как потом этот блатной мусор из речи убирать буду?
Воистину, с кем поведешься…
— Огорчаешь, — нахмурился Паша. — По карманам у себя пошарь.
Я сунул руку в карман рубахи и почувствовал, как брови мои поползли вверх и юркнули куда-то к волосам. В кармане у меня лежал мой сотовый и зарядное устройство. Родное.
Паша Молоток понял меня без слов. Ответил, как всегда, в своей манере — лаконично:
— На склад попал…
В другом кармане я обнаружил два блистера с таблетками, уже начатые, но это ничего, это гарантированно нормальное лекарство.
— На всякий случай два взял, — пояснил новый русский, — вдруг еще кому тишина понадобится. Хотя я так могу, — и он покачал кулаком, до которого не то что молотку, кувалде было далеко.
Но здесь в разговор вступил стратег:
— Не советую. Долго. Хотя надежно. Но, квириты, ночь имеет свойство быстро кончаться.
Паша опустил кулак и размял пальцы, с таким хрустом, что кто-то, кто хотел выйти из столовой, заскочил назад и захлопнул плотно двери.
— Давай, братан. Продолжай, — Паша попытался сделать серьезное лицо. -Сорян, типа ржу сегодня весь день.
— Ты там никакими, — я пошуршал блистерами в кармане, — не закинулся?
— Не, я в завязке, — сообщил Паша. — Спортсмен. Разрядник. У меня режим, — и он встал в боксерскую стойку.
— Квириты, я понял! Квирит Молоток — гладиатор! — обрадовался Цезарь, а я едва не взвыл: заткнутся они когда-нибудь?
— Ага, точняк, Спартак — чемпион, в натуре, — опять заржал Паша.
Мысленно сосчитал до десяти, взял себя в руки и продолжил:
— Майор Сорока… он в отличии других чекистов, очень любвеобильный товарищ, — сообщил я сополатникам… или, правильнее, сокамерникам?
— Я еще в магазине заметил, как он продавщицей Валей переглядывается. А здесь утром видел, как Сорока в лифте старшую медсестру зажимал…
— Может, она его?.. — усомнился Цезарь, а новый русский опять заржал.
Паша вообще был смешливым человеком. Смеялся он громко, и смех действительно напоминал ржание коня.
— Ладно, пацаны, погребли в больничку, в палате побазарим, — качок встал, собрал недоеденную курицу в пластиковые контейнеры — явно из моего времени, вытащил кармана пакет-майку с логотипом сети «Пятерочка» и первым покинул столовую.