Дело №1979. Дилогия (СИ)

Мы дошли до лестницы. Горелов остановился.
— Воронов.
— Да?
— Ты сегодня сделал два трудных дела. — Он помолчал. — Это хорошо.
Это было сказано просто — без лишнего, без торжественности. Просто сказал, как есть.
— Спасибо, — сказал я.
В половину пятого меня вызвал Нечаев.
Я ожидал чего-то похожего на утренний разговор. Но Нечаев был другим — не усталым, а сосредоточенным. Закрыл дверь, когда я вошёл.
  
— Садись.
Я сел.
— Тебя хочет видеть замначальника горотдела, — сказал он. — Полковник Рябов. Завтра в десять.
— По какому поводу?
— По поводу «некорректного поведения при работе с гражданами». — Нечаев смотрел на меня прямо. — Это Громов. Он позвонил сегодня после обеда.
Быстро. Я пришёл к нему утром, в полдень он уже звонил.
— Понял, — сказал я.
— Воронов, — сказал Нечаев. — Рябов будет давить. Он не злой человек, но он понимает, откуда дует ветер. Молчи и кивай.
— Это вы мне советуете?
— Это я тебе говорю, — сказал Нечаев. — Молчи и кивай. Выйдешь из кабинета — делай что считаешь нужным. Но в кабинете — молчи и кивай.
Я смотрел на него. Крупный мужик с залысиной и усами, портрет Брежнева за спиной. Человек, который провёл в системе больше двадцати лет и знает, как она работает.
— Хорошо, — сказал я.
— Иди.
Я встал. У двери остановился.
— Нечаев.
— Что?
— Спасибо.
Он посмотрел на меня. Ничего не сказал. Я вышел.
Домой шёл пешком — специально, чтобы подышать. Осенний воздух, листья под ногами, уличные фонари уже горели. Улица Строителей была тихой в это время.
Думал о завтрашнем разговоре с Рябовым. Молчать и кивать — это правильно. Не потому что трушу, а потому что такие разговоры ничего не решают. Это спектакль для Громова — чтобы показать, что давление работает. Если я буду молчать и кивать — Громов получит то, что хочет внешне, но ничего не изменится по существу.
Думал о конверте. О стакане с водой. О том, что Громов знает, что мы знаем.
Что он сделает дальше?
Два варианта. Первый — попытается убрать свидетелей. Колосов в Кирове, Петрович в деревне — они в относительной безопасности, но не абсолютной. Второй — попытается закрыть дело политически, через горком, через управление, выше.
Первое — опасно. Второе — медленно и не гарантировано.
Умный человек выберет второе. Но испуганный — может выбрать первое.
Громов испугался? Нет. Но задумался — это я видел. Стакан с водой его задел.
Нужно поговорить с Ириной. Предупредить её.
В коммуналке в коридоре пахло чем-то сладким — варенье, что ли. Нет, не варенье — яблочный пирог. Я прошёл на кухню.
Нина Васильевна стояла у плиты, вынимала из духовки противень. Обернулась.
— Пришёл. Вовремя — пирог только вышел.
Я снял китель, повесил на спинку стула. Сел.
— Духовка нормально греет?
— Нормально. — Она поставила противень на подставку. — Сегодня хорошо.
— Хорошо — редко?
— Иногда перегревает. Я уже привыкла делать скидку.
— Посмотрю после пирога.
— После пирога, — согласилась она.
Она нарезала пирог, поставила передо мной тарелку. Яблочный, с корицей — запах был такой, что я про всё забыл на секунду. Просто сидел и нюхал.
— Ешь, — сказала она.
Я ел. Пирог был хорошим — тесто мягкое, яблоки кислые, корица в меру. Нина Васильевна пила чай и смотрела в окно.
— Что-то случилось сегодня, — сказала она.
— Много чего случилось.
— Что-то важное.
— Да, — сказал я. — Важное.
Она не спрашивала что. Просто констатировала — я замечал это уже не первый раз. Она умела видеть состояние человека без слов.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Вы боялись когда-нибудь? За мужа — когда он работал.
Она помолчала.
— Боялась, — сказала она. — Всегда боялась. Это нормально.
— Как с этим жить?
— Привыкаешь, — сказала она просто. — Не к страху — к его присутствию. Он есть, и ты есть. Рядом. — Пауза. — Страх — это не плохо. Плохо — когда он останавливает.
Я думал об этом. Про Громова, про завтрашний разговор с Рябовым, про то, что всё только начинается.
— Меня завтра будут давить, — сказал я. — Официально.
— Будешь молчать?
— Да.
— Это правильно. — Она допила чай. — Молчание — это не слабость. Это иногда единственный умный ответ.
Я посмотрел на неё. Она смотрела в окно — спокойно, как смотрят на что-то привычное.
— Откуда вы всё это знаете? — спросил я.
— Прожила семьдесят лет, — сказала она. — Кое-что набралось.
Я доел пирог. Взял инструменты, полез смотреть духовку. Нашёл проблему быстро — регулятор температуры был немного смещён, контакт плавал. Подтянул, выставил правильно.
— Проверьте завтра.
— Проверю, — сказала она.
Я убрал инструменты. Встал.
— Спокойной ночи, Нина Васильевна.
— Спокойной ночи, Алёша. — Пауза. — Всё будет хорошо.
Она сказала это просто — не для того, чтобы успокоить. Просто сказала, как думала.
Я не знал, будет ли всё хорошо. Но мне было приятно, что кто-то так думает.
В комнате я лёг на кушетку, закинул руки за голову.
Завтра — Рябов. Громов ждёт ответного хода. Ирину надо предупредить.
Я лежал и думал о стакане с водой. О том, что Громов задержался на долю секунды, когда я об этом сказал. Задержался — и взял себя в руки. Быстро, профессионально. Но задержался.
Это что-то значило.
Человек, который убивает аккуратно и методично, привыкает к тому, что концы спрятаны. Когда оказывается, что один конец всё-таки нашли — пусть маленький, пусть незначительный — что-то меняется. Не страх. Пересмотр.
Он пересматривает. Оценивает, насколько серьёзно.
Я был для него лейтенантом второго месяца — молодым, неопытным, которого можно закрыть через Рябова или горком. Но стакан с водой — эту деталь знали только те, кто был в кабинете. Значит, либо кто-то из этих людей говорит. Либо — более неприятный вариант — кто-то работает против него с самого начала.
Громов теперь думает о том, кто именно.
Это давало время. Пока он думает — он не действует.
Мало времени, но всё же.
Я закрыл глаза.
За стеной тикали часы Нины Васильевны. Ровно, методично. Хорошие часы.
  
Глава 7
 
Рябов принял меня ровно в десять.
Кабинет у него был больше, чем у Нечаева — и обставлен иначе, с претензией. Два телефона, один из которых, судя по цвету, был прямой линией куда надо. Стол полированный, без единой бумаги сверху — или убрал перед разговором, или никогда не работает здесь по-настоящему. Портрет Брежнева. Портрет Ленина. Между ними — грамота в рамке, я не разглядел за что.
Рябов был крупным мужиком лет шестидесяти, с красным лицом и тяжёлыми руками. Голос у него оказался неожиданно мягким — такой голос бывает у людей, которые давно научились говорить так, чтобы слова звучали разумно независимо от содержания.
— Воронов Алексей Михайлович, — сказал он, не глядя в бумаги. Знал уже. — Лейтенант, второй месяц службы.
— Так точно.
— Садитесь.
Я сел. Он не сел — остался стоять у окна. Смотрел на меня сверху вниз. Это был приём — я знал его ещё с той жизни. Доминирование через пространство.
— Алексей Михайлович, — сказал он, — мне поступила жалоба. От гражданина Громова Валентина Сергеевича. Он утверждает, что вы посещали его на рабочем месте без официального основания, задавали вопросы, не относящиеся к вашей компетенции, и позволили себе высказывания, которые он расценил как угрозы.
— Я не угрожал.
— Он расценил.
— Это его право.
Рябов посмотрел на меня. Что-то чуть изменилось в его лице — не раздражение, скорее интерес. Люди, которые молча кивают, реагируют иначе.
— Дело Савченко официально закрыто, — сказал он. — Это решение принято на соответствующем уровне.
  
— Понимаю.
— Тогда почему вы продолжаете по нему работать?