Дело №1979. Дилогия (СИ)

— Я не продолжаю, — сказал я. — Я посетил гражданина Громова в рамках текущих вопросов.
— Каких именно?
— Рабочих.
Рябов смотрел на меня долго. Я смотрел чуть выше его левого плеча — не в глаза, но и не в сторону. Нейтральная зона.
— Воронов, — сказал он наконец. — Вы молодой специалист. У вас есть перспектива. Я хочу, чтобы вы понимали: определённые вещи в нашей работе требуют осторожности. Не все дела, которые кажутся нам важными, действительно таковы. Иногда правильное решение — это закрыть страницу и двигаться дальше.
  
Это было сказано мягко, почти по-отечески. Человек, который желает тебе добра. Именно поэтому было неприятнее, чем если бы кричал.
— Понимаю, — сказал я.
— Хорошо. — Он чуть расслабился. — Я рассчитываю, что вы проявите благоразумие.
— Постараюсь.
— Вот и отлично. — Он сел наконец, взял ручку. — Жалоба Громова будет рассмотрена в рабочем порядке. Если подобных инцидентов больше не будет — думаю, мы её закроем. Вы свободны.
Я встал.
— Рябов Михаил Андреевич, — сказал я.
Он поднял голову — удивлённо, что я знаю его имя-отчество.
— Спасибо за разговор.
Повернулся и вышел.
Горелов ждал в коридоре — у окна, курил, смотрел на улицу. Обернулся, когда я вышел.
— Ну?
— Нормально.
— Что значит нормально?
— Выжил.
Горелов посмотрел на меня. Потом кивнул — один раз, коротко.
— Что он сказал?
— Проявить благоразумие.
— И?
— Постараюсь.
Горелов затянулся, выпустил дым в окно.
— Ты ему именно это сказал?
— Именно.
— Он понял?
— Я думаю, он понял то, что хотел понять.
Горелов смотрел на меня секунду. Потом хмыкнул — коротко, без улыбки — и бросил окурок.
— Пошли. У нас дела.
Зою мы забрали в половину двенадцатого.
Горелов всё подготовил сам — пока я был у Рябова, он с утра отработал маршрут. Зоя из ЖЭКа выходила во вторник и пятницу с небольшим конвертом — это Митрич видел дважды и доложил. Сегодня была пятница.
Мы стояли в подворотне напротив ЖЭКа. Горелов курил, я смотрел на дверь. Осень уже стала настоящей — холодно, небо белое, листья лежат на асфальте мокрым слоем.
В начале двенадцатого вышла Зоя — крупная, в пальто, с сумкой. Огляделась. Пошла по улице.
Мы двинулись следом. Держали дистанцию — Горелов учил: не близко, но и не теряй из виду. Она шла уверенно, не оглядываясь — привыкла, что всё нормально.
Свернула в переулок. Там стоял мужик — лет тридцати пяти, в телогрейке. Зоя подошла, они поговорили секунду. Она достала из сумки конверт.
Горелов двинулся вперёд. Я обошёл с другой стороны.
— Стоять, — сказал Горелов негромко. — Угро.
Мужик дёрнулся — рефлекс. Я был уже рядом, придержал его за плечо. Не грубо — просто дал понять, что бежать не стоит.
Зоя стояла белая как стена. Конверт был у неё в руке.
— Зоя Зинаида Александровна? — сказал Горелов.
— Да, — сказала она тихо.
— Горелов, угро. Пройдёмте.
Она не сопротивлялась. Мужик тоже — быстро прикинул варианты и понял, что вариант один.
Мы повели их обратно к машине. Зоя шла молча несколько минут. Потом начала плакать — не громко, без истерики, просто слёзы текли сами.
— Я не хотела, — сказала она.
— Знаю, — сказал Горелов.
— Он меня заставил. Он угрожал.
— Кто?
— Бывший муж. Звонил, говорил — или ты помогаешь, или я расскажу про то, что было. — Она вытерла щёку. — Про то, что было — это давно уже, там ничего такого, но если бы узнали на работе…
Горелов слушал. Я тоже слушал и думал, что это обычная история — человек, которого прижали. Не злодей. Просто испуганный человек, которому некуда было деться.
Это не снимало вины. Но делало её понятной.
— Адрес мужа? — спросил Горелов.
— Свердловск. — Она назвала улицу.
Горелов записал.
В машине она сидела тихо. Мужик в телогрейке — тот, кого Митрич называл Рыжим, хотя волосы у него были тёмными — тоже молчал. Смотрел в окно.
— Горелов, — сказал я тихо, пока Зоя не слышала. — Передаёшь в Свердловск?
— Да. Дело у них. Муж там — пусть они и берут.
— Хорошо.
— Барахолка закрыта, — сказал он. Это прозвучало ровно, констатация. Потом добавил, глядя вперёд: — Ты странный, Воронов. Но работаешь.
— Я знаю.
— Это не плохо.
Мы ехали молча. Зоя за спиной тихонько шмыгала носом.
После обеда я зашёл к Геннадию.
Сосед открыл не сразу — возился с чем-то внутри. Потом открыл, посмотрел на форму без особого выражения.
— Снова ты.
— Снова я. Есть минута?
— Ну.
Я вошёл. В комнате было так же — табак, кислый запах, початая бутылка «Жигулёвского» на столе. Он убирать не торопился.
— Геннадий, — сказал я. — Ещё один вопрос по заводу. Последний.
— Слушаю.
— Громов. Он ездил в сберкассу сам?
Геннадий подумал — по-настоящему, не для вида.
— Нет, — сказал он. — Сам не видел. Слышал, что Колосов ездил — водитель его. По поручениям всяким.
— По поручениям — это точно?
— Ну, так говорили. На заводе болтают. Слесаря видели его у сберкассы несколько раз. С папкой. — Геннадий взял бутылку, посмотрел на меня. — Тебе?
— Нет, спасибо.
— Ну.
Он отпил. Я встал, чтобы уходить.
— Слушай, — сказал Геннадий. — Это всё из-за Савченко, да?
Я обернулся.
— Почему ты так думаешь?
— Ну а из-за чего ещё. — Он поставил бутылку. — Нормальный мужик был. Жалко.
— Да, — сказал я.
— Найдёшь, кто?
Я смотрел на него секунду.
— Постараюсь, — сказал я.
Он кивнул. Я вышел.
В коридоре меня встретила Нина Васильевна — шла из ванной с полотенцем.
— Заходил к Геннадию?
— Да.
— По работе?
— По работе.
Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я у неё уже хорошо знал — всё понимает, ничего не спрашивает.
— Ужин через час, — сказала она.
— Буду.
В отдел я вернулся к трём.
Горелов сидел за столом — оформлял бумаги по барахолке. Смотрел в бумаги, когда я вошёл, не поднял голову.
— Позвонили из управления, — сказал он.
— По поводу Рябова?
— По поводу Рябова. Жалоба Громова принята к рассмотрению. Нам предписано предоставить объяснительные.
— Когда?
— До пятницы.
— Сегодня вторник. Три дня.
— Три дня, — подтвердил Горелов. — Пишем объяснительные. Аккуратно, без лишнего.
— Что значит без лишнего?
— Без упоминания Ирины, — сказал он ровно. — Что мы туда ходили — это наше дело. Что она открыла официальное следствие — это её дело. Смешивать не надо.
Умно. Я кивнул.
— Хорошо.
Я сел за свой стол, взял бумагу. Думал, как писать объяснительную, которая формально правдива и при этом ничего не раскрывает. Это был особый жанр — советская аппаратная проза.
За окном начал накрапывать дождь. Мелкий, осенний, нудный.
В половину пятого я закончил писать. Дал Горелову — он прочитал, кивнул, не поправляя. Либо всё правильно, либо переделывать нет смысла.
Потом было задержание.
Мелкий жулик по имени Сашка Хорёк — это прозвище, настоящее я не запомнил сразу — работал на рынке карманником. Третий раз за год. Горелов получил наводку от участкового, мы поехали.
На рынке было людно — несмотря на дождь, несмотря на осень. Люди ходили между рядами с капустой, морковью, яблоками. Хорёк стоял у края, смотрел по сторонам.
— Узнаёшь? — спросил Горелов.
Я видел его первый раз, но в памяти тела что-то щёлкнуло — да, видел его в отделе однажды, ещё в августе, до меня.
— Узнаю.
— Тогда заходи с той стороны. Я с этой.
Я пошёл в обход. Сашка Хорёк что-то почувствовал — не меня, просто инстинкт, выработанный годами. Дёрнулся. Я был уже рядом, протянул руку, поймал за куртку.
Он рванулся. Сильнее, чем я ожидал — компактный, жилистый. Мы оба потеряли равновесие, я поскользнулся на мокром асфальте, мы упали вместе. Угол прилавка встретил мою бровь — коротко и чётко.