Дело №1979. Дилогия (СИ)

Шахов поднял руку.
— Возражение. Свидетель интерпретирует услышанное, а не воспроизводит факты.
— Принято, — сказал Кравцов. — Михаил Петрович, воспроизведите только то, что слышали дословно.
— Слышал: «добавить в воду», количество, «сердце остановится, выглядит естественно», «Николай Иванович». — Колосов смотрел на Кравцова ровно. — Только это.
— Хорошо.
Допрос продолжался. Шахов возражал несколько раз — методично, профессионально. Кравцов отклонял или принимал. Колосов отвечал на вопросы чётко, без лишних слов.
  
Я смотрел на это и думал: он готовился. Не специально, не с адвокатом — просто прокручивал в голове много раз. Знал, что будут возражения. Знал, что надо говорить только факты.
Умный человек. Испуганный — но умный.
Через час допрос закончился. Шахов попросил копию протокола. Кравцов сказал — в установленные сроки.
В коридоре Колосов остановился рядом со мной.
— Как?
— Хорошо, — сказал я.
— Он будет пытаться оспорить.
— Будет. Но у нас ещё двое. — Я посмотрел на него. — Ты держался.
— Старался.
— Этого достаточно.
Он кивнул. Пошёл по коридору — к выходу, на улицу, к автобусной остановке. Спина у него была прямая.
Петрович был в четверг.
Кравцов принял его в два часа дня. Я к этому времени уже устал от прокуратуры — за три дня я провёл здесь больше времени, чем за предыдущие два месяца. Но пришёл. Встретил Петровича у входа.
Он выглядел отдохнувшим — маленькая гостиница на улице Мира ему понравилась, сказал. Тихо, чисто, хозяйка пожилая, готовит хорошо.
— Готовы? — спросил я.
— Готов давно, — сказал он. — Ещё в январе был готов. Просто боялся.
— А сейчас?
— Сейчас тоже боюсь. — Он пожал плечами. — Но меньше. Когда долго боишься — привыкаешь немного.
Это слово опять.
Мы вошли.
Петрович говорил иначе, чем Колосов и Ляхов. Не потому что хуже — просто иначе. Колосов был точным и сжатым. Ляхов — профессиональным и спокойным. Петрович — подробным. Он рассказывал, как рассказывают люди, которые долго держали что-то в себе и наконец могут выпустить.
Он начал с самого начала — с семьдесят четвёртого года. Как пришёл Громов, как предложил схему, как он — Петрович — отказался сначала. Как Громов объяснил «последствия». Как он согласился.
— Вы видели движение средств по счетам? — спросил Кравцов.
— Видел. Я был главным бухгалтером. Видел всё.
— Опишите схему.
И Петрович описал. Подробно, с датами, с суммами, с названиями счетов. Кравцов едва успевал записывать.
Шахов на этот раз не присутствовал — Петрович не был свидетелем по делу Громова напрямую, он свидетель по делу о финансовых махинациях. Другое производство, другой кабинет, другой следователь — молодой женщина лет тридцати, которая слушала внимательно и задавала точные вопросы.
Через два часа Петрович вышел. Я ждал в коридоре.
— Ну? — спросил он.
— Хорошо.
— Она умная, — сказал Петрович про следователя. — Понимает цифры.
— Это её работа.
— Да. — Он надел пальто. — Воронов.
— Что?
— Ты правильно сделал, что пришёл ко мне. Тогда, в первый раз. — Пауза. — Я бы сам не решился.
— Я знаю.
— Откуда?
— Видел людей, которые не решаются. — Я смотрел на него. — И людей, которым нужен один толчок.
— Один толчок, — повторил он. — Да. — Взял авоську — пустую теперь, картошку отдал ещё в первый день. — Я поеду домой. Завтра утром автобус.
— Хорошо. Спасибо, Иван Николаевич.
— Не за что. — Он пожал мне руку. — Живи долго, лейтенант.
Он пошёл по коридору. Небольшой, в ватнике, с пустой авоськой.
Я смотрел ему вслед и думал о том, что всё трое — Колосов, Ляхов, Петрович — разные. Один испугался угрозы семье. Второй не мог спать. Третий держал это в себе пять лет. Разные причины, разные пути. Но все трое пришли.
Этого было достаточно.
В пятницу утром позвонила Ирина.
— Воронов. Все три показания получены, запротоколированы. Финансовые документы приобщены к делу. Расхождения в плановых книгах — запрос в горком, ответ ожидается.
— Ходатайство Шахова?
— Отклонено. — Коротко, без интонации. — Основания признаны несостоятельными.
— Значит?
— Значит, дело движется. — Пауза, чуть длиннее обычного. — Воронов.
— Да?
— Хорошая работа на этой неделе.
Это была вторая похвала от неё за всё время. Первая — «хорошая работа» после открытия дела. Эта — другая. Тише, конкретнее.
— Спасибо, — сказал я.
— Ждите следующего шага, — сказала она. — Он будет скоро.
Трубка умолкла.
Я сидел за столом и смотрел на город за окном. Октябрь кончался — листья облетели почти полностью, деревья стояли голыми, небо серое, плотное. Скоро снег.
Горелов вошёл в кабинет, посмотрел на меня.
— Ирина звонила?
— Да. Всё принято.
— Хорошо, — сказал он. Сел. Достал папиросу, помял в пальцах — не закурил. — Ты три дня в прокуратуре провёл.
— Четыре, считая сегодня.
— Четыре. — Пауза. — Устал?
— Нет.
— Врёшь.
— Немного.
Он кивнул. Закурил наконец.
— Нечаев спрашивал про тебя.
— Что спрашивал?
— Как работаешь. Я сказал — хорошо.
— И он?
— Кивнул. — Горелов затянулся. — Нечаев — человек скупой на слова. Если кивнул — значит, доволен.
Я думал об этом. Нечаев — аппаратчик, умный. Он поддержал нас в начале, когда горком давил. Сказал: официально закрыто, неофициально — без бумаг. Это был риск для него тоже.
— Горелов, — сказал я.
— М?
  
— Передай Нечаеву — спасибо.
— Сам передай.
— Лучше ты. Он тебя дольше знает.
Горелов помолчал.
— Хорошо, — сказал он. — Передам.
После обеда я пошёл домой раньше обычного.
В коммуналке было тихо — Геннадий на работе, молодые в дальней комнате не слышно. Нина Васильевна — дверь приоткрыта, значит, дома.
Я постучал.
— Войди.
Она сидела в кресле — одетая, не в халате. Значит, уже лучше. На столе перед ней — вязание, но не в руках. Просто лежало.
— Как вы? — спросил я.
— Лучше. Врач сказала — ещё денёк дома, потом можно выходить. — Она посмотрела на меня. — Ты рано.
— Закончил всё на этой неделе. Пришёл.
— Садись.
Я сел на стул — тот же, что всегда. Она смотрела на меня внимательно — с той манерой, которую я у неё уже знал: смотрит и видит что-то, что сам ещё не понял.
— Устал, — сказала она.
— Немного.
— Хорошая усталость или плохая?
— Что значит хорошая?
— Когда сделал что надо. Это одна усталость. Когда зря потратил время — другая.
— Хорошая, — сказал я.
Она кивнула — серьёзно, как кивают, когда это важно.
— Подожди.
Она встала — осторожно, но уверенно, температуры уже не было. Прошла на кухню. Я слышал, как она возится — что-то достала, что-то поставила.
Вернулась с тарелкой.
Оладьи. Небольшие, румяные, горячие — она, видимо, приготовила их раньше, разогрела. Рядом — стакан горячего чая и небольшая мисочка со сметаной.
— Нина Васильевна, — сказал я. — Вы болели три дня.
— Я уже не болею. — Она поставила тарелку перед ним. — Ешь.
— Откуда вы…
— Горелов позвонил. Сказал — неделя была трудная. — Она села напротив. — Хорошие люди молча ходят в аптеку. Хорошие люди молча варят оладьи.
Я смотрел на неё.
— Это у вас принцип такой?
— Это у меня жизнь такая, — сказала она. — Ешь, пока горячие.
Я ел. Оладьи были хорошими — мягкими, со сметаной. Простая еда, но после четырёх дней в прокуратуре и казённом чае — правильная еда.
— Горелов позвонил, — сказал я.
— Позвонил. Сказал — лейтенант работал всю неделю, скажите ему, что так нельзя, пусть поест нормально.
Я мог представить, как Горелов это говорил. Коротко, без лишнего. Главное — передал.
— Нина Васильевна.
— М?
  
— Когда вы болели — я позвонил врачу. Утром, рано. Не потому что должен был. Просто — нужно было.