Дело №1979. Дилогия (СИ)

— Ну. — Петрович поднял авоську. — Куда идти?
— У вас где остановиться?
— Нигде. Я думал — дадите угол на ночь. У вас тут задержанных держат?
— Держим. Но вы не задержанный.
— Ну и хорошо. Мне кровать нужна, не камера.
Горелов, когда я ему позвонил, сказал — устроим. У него была договорённость с одной гостиницей через знакомого — не «Центральная», маленькая, на улице Мира, но нормальная. Петровичу хватит.
  
Мы устроили Петровича. Горелов забрал картошку, сказал — жена будет рада, давно хотела нормальной. Петрович кивнул серьёзно — принял как должное.
Во вторник — Ляхов.
Он пришёл в назначенное время — в десять утра, точно. В пальто, в шарфе, с портфелем. Портфель был кожаный, старый, но ухоженный. Человек с достоинством.
Мы встретились у входа в прокуратуру — я специально вышел его встретить. Он пожал мне руку — крепко, без лишнего.
— Семён Борисович. Как вы?
— Нормально. — Помолчал. — Первый раз нормально за два месяца.
Это было честно.
— Вы понимаете, что будет в кабинете? — спросил я. — Это официальная процедура. Следователь, протокол, подпись. Они будут спрашивать подробно.
— Я понимаю, — сказал он. — Я тридцать лет заполнял медицинские документы. С бюрократией знаком.
— Хорошо. Просто — говорите правду. Только то, что знаете. Не больше и не меньше.
— Я именно так и планировал.
Мы вошли внутрь.
Следователь, который вёл дело, назывался Кравцов Сергей Иванович. Лет сорока пяти, сухой, деловой, с такими очками на носу, которые он постоянно поправлял. Он принял нас в кабинете — небольшом, с хорошим светом и большим столом.
Я остался у двери — не участник, просто присутствую. Это было нарушением процедуры, строго говоря, но Ирина кивнула, когда я спросил: можно.
Ляхов сел напротив Кравцова. Портфель поставил рядом с ногой. Снял шарф.
Кравцов открыл папку, взял ручку.
— Семён Борисович. Вы уже давали показания следователю Савельевой. Сейчас мне нужно повторить то же самое в рамках официального следствия. Всё, что вы скажете, будет запротоколировано.
— Понимаю.
— Начнём с события четырнадцатого сентября. Вы были вызваны как врач на место обнаружения тела?
— Да. Меня позвонили из медпункта завода в начале восьмого утра.
— Вы прибыли на место?
— Да. Тело находилось в кабинете директора — Савченко Николая Ивановича. Он сидел в кресле за столом.
— Что вы сделали, прибыв на место?
— Констатировал смерть. Осмотрел тело. Определил ориентировочное время смерти — от двух до четырёх часов до момента обнаружения.
— То есть смерть наступила между четырьмя и шестью утра?
— Приблизительно. Более точно — только вскрытие.
— Вскрытие не проводилось.
— Нет. Я написал заключение о естественной причине смерти. Острая сердечная недостаточность.
Кравцов записывал — методично, не торопясь. Ляхов говорил ровно, смотрел в одну точку перед собой.
— Это заключение соответствовало действительности?
Пауза. Небольшая, но заметная.
— Нет, — сказал Ляхов. — Не соответствовало.
— Объясните.
— В кабинете присутствовал специфический запах. Я его идентифицировал как запах сердечного гликозида — вещества, которое при передозировке вызывает остановку сердца. Клиническая картина смерти Савченко соответствовала отравлению гликозидом в дозе, превышающей терапевтическую.
Кравцов поднял голову.
— Вы уверены в идентификации запаха?
— Уверен. Я работал в кардиологическом отделении с пятьдесят шестого по шестьдесят третий год. Я знаю этот запах.
— Почему вы не написали об этом в заключении?
Ляхов помолчал. Посмотрел на свои руки.
— Тринадцатого сентября вечером мне позвонили.
— Кто?
— Не знаю. Голос незнакомый.
— Что именно сказали?
— Сказали: если я напишу что-то кроме естественной причины смерти — у меня будут неприятности. Не уточнили какие. — Пауза. — Я испугался. Я старый человек. У меня нет семьи, которую защищают, но есть привычка к тому, что лучше молчать.
— И вы написали инфаркт.
— Написал инфаркт.
Кравцов записывал. В кабинете было тихо — только скрип ручки по бумаге.
— Семён Борисович, — сказал Кравцов. — Вы понимаете, что ваше заключение способствовало сокрытию убийства?
— Понимаю, — сказал Ляхов. — Именно поэтому я здесь.
Это было сказано просто. Без пафоса, без надрыва. Просто человек, который пришёл исправить то, что сделал неправильно.
Я смотрел на него из-за двери. Думал о том, что он два месяца не спал. Что потом пришёл молодой лейтенант, которого никто не отправлял, и поговорил без протокола. И он кивнул.
Иногда достаточно просто прийти.
Допрос продолжался ещё сорок минут. Кравцов спрашивал подробно — про дозу, про механизм действия гликозидов, про клиническую картину. Ляхов отвечал спокойно, профессионально. Это был его материал — тридцать лет медицины.
Когда вышли, Ляхов надел шарф у входа в прокуратуру. Посмотрел на меня.
— Вот и всё, — сказал он.
— Вот и всё. — Я пожал ему руку. — Спасибо.
— Это я должен говорить спасибо, — сказал он. — Вы пришли. Сами. Без бумаги.
— Это работа.
— Нет, — сказал он. — Это не работа. Работа — это протокол. То, что вы пришли вечером домой и поговорили — это не работа. — Пауза. — Это другое.
Я не нашёлся что ответить. Кивнул.
Он ушёл по улице — маленький, в пальто, с портфелем. Прямая спина.
В среду — Колосов.
Он вернулся из Кирова во вторник вечером — позвонил, сказал: приехал. Голос усталый, но твёрдый. Жена с детьми осталась — пусть ещё побудут, так спокойнее. Он понимал: если всё закончится правильно, они смогут вернуться.
Если.
В среду в девять он был в прокуратуре. Я встретил его у входа — так же, как Ляхова. Он выглядел иначе, чем в прошлый раз у себя дома. Там — серое лицо, напуганный взгляд. Сейчас — просто усталый. Разница.
— Как добрался? — спросил я.
— Нормально. Автобус три часа.
— Семья в порядке?
— В порядке. Аня говорит — дети привыкли, Мишка подружился с соседским мальчишкой. — Он чуть улыбнулся — коротко, без радости. — Восемь лет — легко привыкают.
Мы вошли.
Адвокат Громова был на допросе.
Это я не предусмотрел — или предусмотрел, но не думал, что тот придёт лично. Адвокат звался Шахов Андрей Борисович — лет пятидесяти, холёный, с таким лицом, на котором профессиональное спокойствие было выработано до состояния маски. Сидел рядом с Колосовым, держал папку.
Кравцов открыл заседание. Шахов сразу поднял руку.
— Прошу занести в протокол: мой клиент Колосов Михаил Петрович даёт показания добровольно, однако я оставляю за собой право на процессуальные возражения в случае некорректных вопросов.
— Занесено, — сказал Кравцов ровно.
Я стоял у стены — снова у двери, снова наблюдатель. Смотрел на Колосова. Тот сидел прямо, руки на столе. Смотрел на Кравцова.
— Михаил Петрович, — начал Кравцов. — Вы работаете водителем у Громова Валентина Сергеевича с какого года?
— С семьдесят четвёртого.
— Пять лет.
— Да.
— Тринадцатого сентября этого года вы находились на территории завода?
— Да. Я ждал Громова — должен был его везти.
— Где именно ждали?
— У кабинета. В коридоре.
— Дверь в кабинет была закрыта?
— Не до конца. Сантиметров двадцать открыта.
Шахов что-то написал в папке.
— Что вы слышали?
— Громов говорил по телефону.
— О чём?
— Я слышал фрагменты. — Колосов говорил ровно, как говорят заученное — не потому что выучил специально, а потому что повторял это про себя многократно. — Он сказал: нужно добавить в воду. Назвал количество. Потом сказал: сердце остановится. Выглядит естественно.
— Точные слова?
— Насколько я помню — точные. Это не то, что забывается.
  
— Потом?
— Потом он назвал имя. Николай Иванович.
— Это Савченко Николай Иванович?
— Я так понял. Других Николаев Ивановичей на заводе такого уровня не было.