Дело №1979. Дилогия (СИ)

— Не стыдился — переживал. Разница есть. — Она поставила кружку. — После войны пошёл в следствие. Говорил — хочу делать что-то правильное. Что-то, от чего польза конкретная.
— И была польза?
— Была. — Она помолчала. — Он закрыл несколько дел, которые другие не закрывали. Не громких — обычных. Кражи, хулиганство, одно убийство. — Пауза. — Говорил: маленькое дело — это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек.
  
Я слушал. Думал о том, что она рассказывает это мне — не случайно, не просто чтобы говорить.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Он был счастлив?
Она думала долго.
— Да, — сказала она. — Я думаю — да. Не всегда и не во всём. Но в том, что делал — да. — Пауза. — Это важно. Когда то, что делаешь — правильное. Тогда можно жить с этим.
Я смотрел на неё.
— Даже если трудно?
— Особенно если трудно, — сказала она. — Лёгкое — не запоминается. Трудное — остаётся.
Мы помолчали. За окном был тёмный октябрь, редкие фонари.
— Пейте чай, — сказал я. — Он остывает.
Она взяла кружку. Допила.
— Поставь на тумбочку ещё воды, — сказала она. — Ночью пить буду.
Я взял стакан, налил воды из графина в коридоре. Поставил.
— Таблетки?
— Выпила уже. Нет, больше не надо.
— Хорошо. — Я встал. — Если что-то ночью — стучите. Я услышу.
— Алёша.
— Что?
— Ты хороший человек, — сказала она. Тихо, как говорят что-то, в чём уверены давно.
Я молчал секунду.
— Вы мне уже говорили.
— Говорила. — Пауза. — Повторяю, потому что правда.
Я вышел, прикрыл дверь.
Постоял в коридоре секунду. Темно, тихо. Из-за двери Нины Васильевны — тишина. Из-за двери Геннадия — едва слышно телевизор.
Обычная советская коммуналка. Обычная ночь.
Я пошёл к себе.
В комнате достал тетрадь. Написал:
Ревизоры на заводе с утра. Горком сработал быстро — пять дней. Кто-то принял письмо всерьёз. Зимин?
Колосов — угроза семье в Кирове. Кто-то ходил вокруг дома. Предупредил жену.
Горелов — «ладно». Принял окончательно. Это важно.
Ляхов держится. Петрович держится. Колосов — вопрос.
Нина Васильевна болеет. Температура. Завтра врач.
Закрыл тетрадь. Лёг.
Думал о разговоре с Гореловым. О том, как он сказал «ладно» — одно слово, без объяснений. Принял что-то, чего не понял — но решил, что понимать необязательно. Достаточно — доверять.
Это был редкий тип человека.
Думал о Нине Васильевне. О том, что она говорит про Гришу, который хотел делать правильное. Маленькое дело — это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек.
Думал о Колосове — о семье в Кирове, о том, что кто-то ходил вокруг дома. Это мог быть случайный человек. Но скорее всего — нет.
Громов работал.
Умный, осторожный, привыкший устранять проблемы. Сейчас у него было несколько фронтов — ревизоры, следствие, свидетели. Человек с такими ресурсами мог давить по всем направлениям одновременно.
Но — Ляхов. Это было то, чего Громов не предусмотрел. Звонок с угрозой накануне смерти Савченко — Громов думал, что Ляхов молчит. Ляхов молчал два месяца. Потом пришёл молодой лейтенант и поговорил без протокола.
Громов не знал про Ляхова.
Это было преимущество.
Я закрыл глаза.
За стеной — тишина, никаких часов. Нина Васильевна, наверное, спала. Или лежала с открытыми глазами — трудно спать при температуре.
Я встал. Тихо вышел в коридор. Постоял у её двери, прислушался.
Ровное дыхание. Спит.
Хорошо.
Я вернулся к себе.
Утром встал в семь. Прежде чем идти в горотдел — позвонил в поликлинику. Объяснил. Участковый врач придёт к одиннадцати.
Зашёл к Нине Васильевне — она уже не спала, сидела в кровати, смотрела в окно.
— Как?
— Лучше немного. Температура упала, наверное.
— Врач придёт в одиннадцать.
Она посмотрела на меня.
— Ты уже позвонил.
— Уже позвонил.
— Рано встал.
— Привычка.
Она молчала секунду.
— Хлеб и молоко в холодильнике, — сказала она. — Позавтракай сам.
— Я знаю, где холодильник.
— Я знаю, что знаешь. — Пауза. — Просто говорю.
Я позавтракал — хлеб, молоко, чай. Быстро, стоя. Оделся, взял удостоверение.
У её двери остановился.
— Нина Васильевна. Врач придёт — откройте, не отказывайтесь.
— Открою.
— И что скажет — слушайтесь.
— Алёша.
— Что?
— Иди уже. Опоздаешь.
Я усмехнулся.
— Не опоздаю.
Вышел. На улице было холодно — первый утренний холод, от которого перехватывает дыхание. Я шёл и думал о том, что через несколько дней, наверное, уже ляжет первый снег.
Октябрь заканчивался.
  
Глава 13
 
Ирина позвонила в понедельник утром.
— Воронов. Мне нужны все три свидетеля на этой неделе. Официально, для следствия. Не для меня — для следователя, который ведёт дело. Это другая процедура.
— Понимаю.
— Колосов даст показания?
— Должен. Он в Кирове сейчас — к семье уехал. Вернётся.
— Когда?
— Не знаю. Свяжусь с ним.
— До среды, — сказала она. — У меня есть время только до конца недели. Адвокат Громова подал новое ходатайство — на этот раз не об исключении показаний, а о процессуальных нарушениях при их получении. Это другое основание. Если удовлетворят — всё начнём сначала.
— Удовлетворят?
— Скорее всего — нет. Но пока рассматривают — дело тормозит. — Пауза. — Мне нужна вся доказательная база до конца недели. Официально, по протоколу, без изъянов.
— Хорошо, — сказал я. — Сделаем.
Положил трубку. Посмотрел на стол. Бумаги, блокнот, пустая кружка.
До конца недели. Три свидетеля. Это было выполнимо — если Колосов вернётся.
Я взял трубку и позвонил в Киров.
Колосов ответил с третьего звонка. Голос спокойный — спокойнее, чем в прошлый раз. Фоном слышались детские голоса.
— Колосов.
— Это Воронов.
Пауза.
— Знал, что позвоните, — сказал он.
— Когда вернёшься?
— Завтра. Я уже собирался.
— Хорошо. В среду нужно дать официальные показания следователю. Не мне — следователю, который ведёт дело. Это важно.
— Я понимаю разницу.
— Придёшь?
Молчание. Не долгое — секунд пять. Но я ждал.
— Приду, — сказал он.
— Спасибо.
— Не за что, — сказал он. — Это правильно. — Пауза. — Жена говорит, что больше никого не видела вокруг дома. Последние дни.
— Это хорошо.
— Да. — Ещё пауза. — Воронов.
— Что?
— Вы говорили — если Громов за решёткой, ситуация другая.
— Говорил.
— Сделайте это. Пожалуйста.
Голос у него был ровный. Просьба без надрыва — просто человек, который хочет, чтобы всё это кончилось.
— Постараюсь, — сказал я.
Мы попрощались.
Петрович приехал сам.
Я этого не ожидал. В понедельник вечером, уже в половину шестого, когда я собирался уходить — дежурный позвонил в кабинет: внизу пожилой мужчина, спрашивает Воронова.
Я спустился. Петрович стоял у входа в пальто и с авоськой — в авоське были какие-то свёртки, я не понял сразу. Увидел меня, кивнул.
— Здравствуйте.
— Иван Николаевич. Что случилось?
— Ничего не случилось. — Он поставил авоську на пол — тяжёлая, оказывается. — Я приехал. Сказали, нужно официальные показания следователю. Я так понял, что скоро.
— Откуда вы знали?
— Ниоткуда. Просто — чувствую. Что-то движется. — Он пожал плечами. — Раз уж начал — надо до конца. Поэтому приехал.
Я смотрел на него. Пожилой мужчина, который три месяца молчал, потом сказал, потом ждал. Приехал сам, без вызова. Привёз авоську с какими-то свёртками.
— Что в авоське?
— Картошка, — сказал он. — С огорода. Вы же в городе живёте — где вам взять нормальную картошку. — Помолчал. — И для того человека, что приходил со мной в первый раз. Горелов.
  
Я почти усмехнулся.
— Он оценит, — сказал я. — Спасибо.