Дело №1979. Дилогия (СИ)

Горелов помолчал.
— Ты умеешь смотреть на людей, — сказал он.
— Практика.
— Двадцать один год практики — и я так не умею.
— Ты умеешь по-другому, — сказал я. — Ты чувствуешь структуру. Я чувствую людей. Это разные инструменты.
Горелов посмотрел на меня долго.
— Воронов, — сказал он тихо.
— Да?
— Откуда ты?
Это был второй раз. Первый — после ДНК, в кабинете, «пока этого достаточно». Сейчас — другой контекст. Не любопытство. Что-то более серьёзное.
  
Я смотрел на него. Думал.
— Степан Иванович, — сказал я. — Ты рассказал мне историю про мужика без памяти. На рыбалке.
— Помню.
— Ты понял, что я это услышал.
Горелов молчал. Ждал.
— Представь, — сказал я медленно, — что у человека есть опыт. Много опыта. Больше, чем должно быть по возрасту. И этот опыт — из другого места. Не из этого города, не из этого времени. — Я смотрел на него. — Не в смысле другой страны. В смысле другого…
Я остановился. Это было слишком.
— Другого что? — спросил Горелов тихо.
— Другого контекста, — сказал я. — Я не могу объяснить точнее. Я сам не до конца понимаю.
Горелов смотрел на меня. Долго — дольше, чем в прошлый раз.
Я видел, как он думает. Видел, как складывает — рыбалку, историю про мужика без памяти, ДНК, Ляхова, нестандартные методы, слишком точные вопросы, слишком правильные ходы для лейтенанта второго месяца.
Видел, как что-то встало на место.
Не всё. Не правда — до правды он не доберётся, потому что правда невозможна в этой системе координат. Но — достаточно, чтобы перестать спрашивать.
— Ладно, — сказал он.
Одно слово. Спокойное, окончательное.
— Ладно? — переспросил я.
— Ладно, — повторил он. — Я слышал тебя. — Пауза. — Я не понимаю. Но слышал.
— Этого достаточно?
— Мне — достаточно.
Мы помолчали. Горелов достал папиросу — не закурил, просто держал в руках.
— Воронов, — сказал он.
— Да?
— Ты хороший опер. Откуда бы ты ни был.
Это было сказано просто. Без торжественности, без лишнего. Просто — факт, который он решил произнести вслух.
— Спасибо, — сказал я.
— Не за что. — Он закурил наконец. — Иди работать. У нас ещё дел хватает.
Я встал, пошёл к своему столу. Сел. Взял бумаги.
За окном был обычный октябрьский город. Серый, холодный, свой.
Вечером я зашёл к Митричу.
Не по работе — просто так. Купил бутылку «Жигулёвского», пришёл, постучал. Митрич открыл — в майке, удивлённо.
— Чего это?
— Просто зашёл. Пиво вот.
— Ну, заходи.
Мы сидели в его маленькой комнате — он на кровати, я на стуле. Пили. Митрич рассказывал городские новости — кто с кем поругался, кто умер, кто женился. Я слушал.
— Слышал, на заводе что-то происходит, — сказал Митрич между делом.
— Слышал что именно?
— Ревизоры приехали. Мужик один с завода говорил — ходят по цехам, смотрят. — Митрич отпил. — Давно пора. Там воруют — все знают.
— Откуда знают?
— Ну, знают просто. Слесаря болтают. — Он пожал плечами. — Начальство хорошо живёт — значит, либо работают хорошо, либо воруют. Там давно уже понятно, что второе.
Я думал об этом. Слесаря болтают — советская коллективная информация. Все знают, никто не говорит официально. Потому что говорить официально — страшно, невыгодно, и непонятно, к чему приведёт.
Зато Митрич знает. И соседи. И мужики в пивной.
Это был другой вид доказательства. Не юридический — но настоящий.
— Митрич, — сказал я.
— М?
— Ты слышал что-нибудь про Громова? Партийный куратор завода.
Митрич посмотрел на меня — чуть острее, чем обычно.
— А что именно?
— Просто — что люди говорят.
— Говорят, что серьёзный человек. — Пауза. — Говорят, что умеет решать вопросы. Не всегда правильными способами, но умеет.
— Что значит — не всегда правильными?
— Ну… — Митрич подумал. — Один мужик с завода — давно это было, лет пять назад — нашёл что-то не то в документах. Пошёл жаловаться. Куда пошёл — неизвестно. Но через неделю уволился. Говорил — сам. Уехал в другой город.
— Сам?
— Говорил — сам. — Митрич поставил бутылку. — Я не знаю. Может, и сам.
— А ты что думаешь?
Митрич долго молчал.
— Я думаю, — сказал он наконец, — что человек, который пять лет хорошо живёт на заводе с советской зарплатой — умеет убирать проблемы. — Пауза. — Это моё личное мнение. Я никому не говорил.
— Понятно.
— Воронов, — сказал Митрич.
— Да?
— Ты осторожно с этим. — Он смотрел на меня — не испуганно, просто серьёзно. — Я знаю, что ты делаешь. Не знаю деталей, но понимаю — что-то делаешь. — Пауза. — Осторожно.
— Стараюсь.
— Стараться — это хорошо, — сказал Митрич. — Но иногда мало.
Мы помолчали. Допили пиво.
— Ботинки нашёл? — спросил Митрич.
— Ещё нет.
— Я говорил про рынок. На рынке есть один мужик — Семёныч. Торгует по субботам. У него бывает обувь хорошая, привозная. Скажи, что от меня.
— Спасибо.
— На здоровье. — Он встал, потянулся. — Иди домой, лейтенант. Поздно уже.
Домой я пришёл около девяти.
В коридоре пахло иначе — не едой, не обычным запахом коммуналки. Что-то аптечное, лёгкое.
Я остановился.
Из-за закрытой двери Нины Васильевны не было слышно ничего — ни телевизора, ни радио, ни движения. Это было нетипично. Она никогда не ложилась так рано.
Я постучал тихо.
Тишина.
Постучал ещё раз.
— Да, — сказал голос. Слабый, но слышимый.
— Нина Васильевна. Это я.
— Войди.
Я открыл дверь.
Она лежала в кровати — поверх одеяла, одетая, только без тапочек. Лицо красное, глаза блестящие. На тумбочке — стакан с водой, какая-то таблетка рядом.
— Что случилось?
— Простыла, наверное. — Голос хрипловатый. — С утра что-то не так было. К вечеру температура.
— Вы измерили?
— Тридцать восемь и три. Это ничего страшного.
— Врача вызвали?
— Нет. К чему зря беспокоить.
Я смотрел на неё. Семьдесят лет, температура тридцать восемь и три, лежит одетая поверх одеяла и говорит — «зря беспокоить».
— Вы ели сегодня?
— Утром. Потом не хотелось.
— Хорошо, — сказал я. — Подождите.
Я вышел, сходил на кухню. Нашёл в буфете чай, сделал — не крепкий, просто горячий. Нашёл мёд — небольшая баночка, стояла давно. Положил ложку в чай.
Вернулся, поставил перед ней.
— Пейте.
— Ты хлопочешь, — сказала она.
— Пейте.
Она взяла кружку — медленно, руки у неё были чуть дрожащими, что ли. Или это свет такой. Отпила.
— Спасибо, — сказала она.
— Завтра утром — врача вызову, — сказал я. — Не возражайте.
— Я не возражаю. — Пауза. — Просто неловко.
— Нина Васильевна, — сказал я. — Вы меня кормили три месяца. Чините мне замки, лампочки объясняете. Молча. Без «неловко».
Она смотрела на меня — с тем выражением, которое я у неё видел редко.
— Это другое, — сказала она.
— Чем другое?
— Ты молодой. Я старая. Молодые должны кормить старых — это нормальный порядок.
— Нормальный порядок — это когда люди помогают друг другу, — сказал я. — Независимо от возраста.
Она смотрела на меня. Потом отпила ещё чай.
— Ты поспорил бы с моим мужем, — сказала она.
— Наверное.
— Он тоже спорил, — сказала она. — Не со мной — с жизнью. Говорил, что вещи должны быть устроены иначе. — Пауза. — Устроены они по-прежнему. Но разговаривать с ним было интересно.
— Расскажите про него.
Она посмотрела на меня — удивлённо.
— Сейчас?
— Вам всё равно не спать от температуры, — сказал я. — Расскажите.
Она подумала. Отпила чай.
— Он был из Саратова, — сказала она. — Приехал сюда ещё до войны, совсем молодым. Работал на заводе — не на Савченко, на другом, поменьше. Потом война. Он не воевал — бронь, специальность нужная. Это его тяготило. Говорил — все ушли, а я здесь.
  
— Стыдился?