Дело №1979. Дилогия (СИ)

Есть люди, которые стоят у подъезда и смотрят на окна. Есть люди, которые не могут стоять — потому что слишком далеко, потому что невозможно. Кузнецов хотя бы видел свет в окне.
Я не видел ничего.
Думал об этом — и не чувствовал острой боли. Тупая привычная нота. Это пугало ещё месяц назад. Сейчас — просто факт.
Расстояние становится нормой. Это не значит, что Маша стала меньше важна. Это значит — я нашёл способ жить с этим. Рядом с этим. Как Нина Васильевна — с Гришей. Тихо, всегда рядом.
  
Хотел ли я вернуться?
Я думал об этом — честно, без ответа. Вернуться некуда физически. Тело умерло на МКАДе. Маша думает, что меня нет. Зоя думает, что меня нет. Всё, что было — было.
Здесь — Горелов. Нина Васильевна. Нечаев, который пожал руку молча. Митрич с плохим вином. Дело, которое закончилось правильно.
Оба варианта были правдой одновременно. Это было странно — и одновременно нормально.
Я дошёл до улицы Строителей. Зашёл в подъезд.
Ирина позвонила в восемь вечера.
Я уже поел — Нина Васильевна сделала суп, как обещала — и сидел у себя в комнате с тетрадью. Не писал — просто держал. Думал.
Коммунальный телефон зазвонил. Нина Васильевна вышла, потом постучала ко мне.
— Тебя. Женщина.
Я вышел, взял трубку.
— Воронов.
— Это Савельева, — сказала Ирина. — Последнее на сегодня.
— Слушаю.
— Громов официально задержан. Следствие принято к производству. Шахов подал два ходатайства — оба отклонены.
— Хорошо.
— Хорошо, — повторила она. Пауза — необычная для неё, чуть длиннее нормы. — Воронов.
— Да?
— Вы работаете второй месяц.
— Третий, — поправил я.
— Третий. — Ещё пауза. — Это было сложное дело. Я видела много сложных дел. Это — из тех, которые делаются не по учебнику.
— Учебника по этому нет.
— Нет, — согласилась она. — Именно. — Пауза. — Хорошая работа.
Это было третье «хорошая работа» от неё за всё время. Первое — после открытия дела. Второе — после недели с тремя свидетелями. Третье — сейчас.
Каждый раз — короче. Каждый раз — весомее.
— Спасибо, — сказал я.
— Спокойной ночи, Воронов.
— Спокойной ночи.
Я положил трубку. Стоял у телефона секунду.
Нина Васильевна вышла из кухни — смотрела на меня.
— Всё? — спросила она.
— Всё.
Она кивнула.
— Иди поспи. Ты не спал нормально всю неделю.
— Откуда вы знаете?
— Слышу через стену. — Просто, без упрёка. — Иди.
Я пошёл к себе.
В комнате лёг на кушетку. Смотрел в потолок.
Трещина. От угла до розетки, поворот налево, потом прямо. Знаю наизусть.
Думал о Громове — о том, как он взял билет из окошка и обернулся. О долю секунды — трещина в контроле. О том, как пошёл к выходу сам, без сопротивления.
Умный человек. До конца.
Думал о трёх свидетелях. О Колосове с прямой спиной. О Ляхове с портфелем. О Петровиче с пустой авоськой и картошкой с огорода.
Разные люди — одно дело.
Думал о Горелове. О рыбалке в воскресенье — второй. «До — это сближение. После — это другое. Просто рыбалка. Просто так».
Это было хорошей формулировкой.
Думал о Маше. Как думают о горе за окном — оно есть, оно там, это факт. Тихая фоновая нота.
Потом перестал думать.
Просто лежал.
За стеной тикали часы Нины Васильевны. Ровно, методично. Хорошие часы.
Скоро снег.
Я закрыл глаза.
  
Глава 16
 
Снег выпал в воскресенье.
Я проснулся в шесть — раньше будильника, как всегда — и увидел в окне что-то изменившееся. Не сразу понял что. Потом понял: свет. Утренний свет был другим — белее, ровнее. Я встал, подошёл к окну.
Двор был белым. Снег лежал тонким слоем — первый, ещё робкий. На скамейке, на козырьке подъезда напротив, на голых ветках тополей. Тихий, аккуратный, как будто кто-то расстелил.
Я смотрел и думал, что это ноябрь. Середина ноября. Почти два месяца я здесь.
Потом оделся и поехал к Горелову — в шесть, как договорились.
Рыбалка была другой.
Не по месту — то же поваленное дерево над водой, та же заводь, та же Воронка. По всему остальному.
В прошлый раз мы ехали и разговаривали — про Аню, про детей, про мужика без памяти. В этот раз ехали молча. Не неловко — просто молча. Два человека, которым не нужно заполнять тишину.
Рыбачили тоже молча — почти. Горелов курил, я смотрел на поплавок. Снег утром выпал и уже начинал таять — на берегу он ещё лежал, белый, нетронутый. На воде — нет, вода была тёмная, спокойная.
— Клюёт? — спросил Горелов в какой-то момент.
— Нет.
— Подожди.
Я ждал.
Через час поймал одного окуня — маленького, граммов восемьдесят. Горелов поймал двух. Негусто.
— Ноябрь, — сказал Горелов. — Рыба уходит вглубь.
— Тогда зачем рыбачить в ноябре?
— Затем, — сказал он. Без объяснения. Просто — затем.
Я понял это по-своему. Затем, что нужно куда-то прийти и тихо постоять. Не ради рыбы. Ради тишины над водой, ради белого берега, ради воздуха, который пахнет ноябрём и рекой.
Мы вернулись в город к одиннадцати. Горелов отвёз меня до угла.
— Воронов, — сказал он, прежде чем я вышел.
— Да?
— Ты хорошо работаешь. — Пауза. — Для меня — этого достаточно. — Ещё пауза. — Про остальное — не моё дело.
Я смотрел на него.
Третий раз. Первый — «пока этого достаточно». Второй — «ладно». Теперь — «для меня этого достаточно. Про остальное — не моё дело».
Это был итог. Не компромисс, не договор о молчании — выбор. Сознательный, окончательный.
— Спасибо, Степан Иванович, — сказал я.
— Не за что.
Я вышел. Он уехал.
Неделя была тихой.
По-настоящему тихой — не в смысле, что ничего не происходило. Происходило: дела, протоколы, выезды, рутина. Но без Громова, без ревизоров, без Зимина в коридоре — всё это было просто работой. Нормальной, ежедневной.
Я замечал это — как замечают отсутствие шума, к которому привык. Что-то перестало давить. Не всё, не навсегда — дело только начиналось в судебной своей части, впереди была долгая история. Но давление конкретной недели, конкретного момента — ушло.
Кража в Заречном — нашли за полдня. Хулиганство у пивной на Кировой — стандартный протокол. Потеряшка — мальчик семи лет, заигрался во дворе, мать нашла сама, пока мы ехали. Жалоба от соседей на шум — пришли, поговорили, разошлись.
Обычные дела. Маленькие.
Гриша был прав: за каждым стоит живой человек.
Я думал об этом — между делами, в паузах. Думал о том, что за два месяца это стало понятным иначе. Не умом — как-то глубже. Сёмин убил соседа сковородкой — за этим стояло три заявления, которые Крюков похоронил за три рубля в месяц. Зоя из ЖЭКа передавала адреса — за этим стоял бывший муж, который держал её в страхе. Котов воткнул нож из-за ревности — и Горелов сказал «семейное дело», а я злился. Злился правильно.
Маленькое дело — это тоже дело.
В четверг я зашёл к Митричу. Не по работе — просто зашёл. Принёс бутылку — на этот раз нормальную, не «Жигулёвское», а что-то лучше. Митрич одобрил.
Мы сидели. Он рассказывал городские новости — как всегда, много и обо всём. Я слушал.
— Слышал про Фельдмана? — сказал он в какой-то момент.
— Что именно?
— Уехал. Насовсем, говорят. Не вернётся.
— Откуда знаешь?
— Соседка у него на кафедре работает, лаборанткой. Говорит — объявили вакансию. Постоянную. — Митрич отпил. — Значит, не временная командировка. Насовсем.
Я кивнул. Достал блокнот — тот, что всегда в кармане. Записал: Фельдман И. Л. — вакансия постоянная. Не вернётся. Ноябрь 1979.
Убрал блокнот.
— Жалеешь? — спросил Митрич.
— О чём?
— Ну, что уехал. Ты же интересовался им.
— Интересовался, — согласился я. — Но это другая история. Не моя.
  
— Чья?
— Не знаю пока.
Митрич посмотрел на меня — с тем хитроватым прищуром, который у него был, когда он понимал больше, чем показывал.