Дело №1979. Дилогия (СИ)

Люди делают ошибки. Даже умные.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Сегодня кончается.
Она посмотрела на меня. Долго, спокойно.
— Хорошо, — сказала она.
— Почему хорошо?
— Потому что ты давно несёшь это. — Она взяла кружку. — Видно было.
Я доел. Встал, оделся.
— Не знаю, когда вернусь, — сказал я в коридоре.
— Ничего. Суп будет на плите.
Я вышел.
Горелов уже был в горотделе. Сидел за столом, смотрел в окно. Обернулся, когда я вошёл.
  
— Ирина звонила?
— Да.
— Мне тоже. — Он помолчал. — Тетрадь.
— Тетрадь. И доверенности.
— Этого достаточно для суда?
— Ирина говорит — да.
Горелов кивнул. Взял папиросу, помял в пальцах.
— Громов сейчас где?
— Не знаю. Адвокат получил уведомление час назад.
Горелов посмотрел на меня.
— Он побежит.
— Я тоже так думаю.
— Петька дежурит?
— Должен. Он работает до двух.
— Значит, если Громов сунется на вокзал до двух — Петька увидит.
— Должен увидеть.
Горелов закурил. Встал, подошёл к окну. Смотрел на улицу.
— Воронов.
— Да?
— Ты думаешь, он успеет?
— Не знаю. Адвокат умный. Мог посоветовать уехать сразу, не ждать. — Я думал. — Или мог посоветовать держаться. Оспаривать, затягивать. Это тоже вариант.
— Какой вариант выберет Громов?
Я думал о нём. О кабинете с фикусом, о прямой спине, о том, как он смотрел на меня — спокойно, оценивающе. Человек, который привык управлять ситуацией. Человек, у которого всегда был план.
Сейчас плана не было. Тетрадь нашли. Доверенности нашли. Три свидетеля.
Когда у такого человека кончаются варианты — он делает то, что делают все. Бежит.
— Побежит, — сказал я.
Горелов кивнул.
— Тогда ждём Петьку.
Петька позвонил в половину двенадцатого.
Горелов взял трубку сразу — он ждал, сидел рядом с телефоном.
— Да. — Пауза. — Где? — Ещё пауза. — Хорошо. Не подходи к нему. Просто смотри.
Он положил трубку. Посмотрел на меня.
— Второй зал ожидания. Билетная касса номер три. Серое пальто.
Я встал.
— Едем.
На вокзале в половину двенадцатого было людно — это был час отправления нескольких поездов. Носильщики с тележками, женщины с сумками, военные с чемоданами. Обычный советский вокзал в обычный будний день.
Мы вошли через главный вход. Горелов шёл слева, я справа — это было инстинктивно, без договора.
Второй зал ожидания — прямо и направо. Деревянные скамейки, высокие окна, шум голосов и объявлений по громкоговорителю.
Громов стоял у кассы номер три.
Я увидел его сразу — серое пальто, прямая спина. Он стоял в небольшой очереди — человек пять перед ним. Держал портфель. Смотрел вперёд.
Я остановился. Горелов — рядом.
— Подождём, пока выйдет из очереди, — сказал я тихо. — В очереди — лишние люди.
— Понял.
Мы встали у колонны. Смотрели. Громов продвигался к кассе — медленно, в очереди. Не оглядывался. Спокойный — или выглядел спокойным.
Через семь минут он оказался у окошка. Что-то сказал кассирше, она что-то ответила. Он достал документы — удостоверение, что-то ещё. Кассирша начала оформлять.
Горелов посмотрел на меня. Я кивнул.
Мы подошли в тот момент, когда Громов взял билет из окошка и отошёл в сторону. Он ещё смотрел на билет — проверял, наверное. Поднял голову.
Увидел меня.
Что-то произошло с его лицом — очень быстро, на долю секунды. Не страх — что-то другое. Может, узнавание. Может, понимание.
Потом лицо стало снова спокойным.
— Громов Валентин Сергеевич, — сказал Горелов. — Угро. Попрошу пройти с нами.
— На каком основании?
— На основании того, что нам нужно с вами поговорить.
— У меня поезд.
— Поезд подождёт, — сказал Горелов. — Пройдёмте.
Громов смотрел на Горелова. Потом — на меня. Долго. С тем же выражением, что в кабинете на заводе — оценивающим, ровным.
Я смотрел обратно.
— Валентин Сергеевич, — сказал я тихо. — Стакан с водой стоял ровно.
Что-то случилось с его лицом.
Не разрушение — трещина. Маленькая, едва заметная. В контроле, который он держал так долго. Он знал про этот стакан. Он знал, что я это знаю. Он не знал, что это дойдёт до этой минуты.
Он молчал секунду.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Пройдём.
И пошёл к выходу — сам, без сопротивления. Горелов рядом. Я сзади.
Умный человек понимает, когда кончено.
В горотделе Громова принял Нечаев — официально. Горелов составил протокол задержания. Прокуратура была уведомлена в течение часа. Шахов появился через полтора часа — с папкой, с ходатайством, с профессиональным спокойствием на лице.
Всё шло по процедуре. Советская машина, которая работала медленно в обычные дни, в такие дни работала точно.
Я сидел в кабинете и писал рапорт. Обычный рапорт — кто, что, где, когда. Горелов сидел напротив, писал своё. Маша печатала в приёмной — методично, как всегда.
Это было обычным. После всего — обычным.
В половину третьего Нечаев вышел из кабинета для допросов. Прошёл по коридору, зашёл к нам. Посмотрел на Горелова, потом на меня.
Пожал руку Горелову. Молча — без слов, просто пожал.
Потом — мне. Тоже молча.
Это было больше, чем любые слова.
— Работайте, — сказал он и ушёл.
Людмила позвонила в четыре.
Я снял трубку.
— Воронов.
— Это Людмила Кравцова. — Голос спокойный, без слёз. — Я слышала. По городу уже говорят.
— Говорят быстро.
— Говорят. — Пауза. — Я хотела сказать спасибо.
— Не за что.
— Есть за что, — сказала она. — Вы помните — я вам говорила про Громова. Утром, после. Вы могли не слушать. Или слушать и ничего не делать.
— Я делал своё дело.
— Я знаю, что вы так думаете, — сказала она. — Но для меня это не просто дело. Николай Иванович был… — Она замолчала на секунду. — Он был хорошим человеком. Он заслуживает справедливости.
— Он её получит, — сказал я.
— Надеюсь. — Пауза. — Спасибо, Воронов.
Она положила трубку.
Я сидел с трубкой в руке секунду. Потом положил.
Горелов смотрел на меня.
— Кравцова?
— Да.
— Что сказала?
— Спасибо.
Горелов кивнул. Вернулся к бумагам.
Вера не позвонила.
Я ждал — не специально, просто — думал, может, позвонит. Узнала же. По городу говорят.
Не позвонила.
Это было правильно. Её муж арестован. Она живёт в ухоженной тюрьме на другом конце города. Что она скажет? Что скажу я?
Некоторые вещи заканчиваются просто тишиной. Это тоже вариант.
В половину шестого зашёл Горелов — я уже собирался уходить.
— Воронов.
— Да?
— В воскресенье — рыбалка.
Я посмотрел на него.
— Вторая?
— Вторая. — Он держал пальто в руке. — Первая была — до. Это будет — после.
— Разница есть?
— Есть, — сказал он. — До — это сближение. После — это другое.
— Что другое?
Он думал секунду.
— Просто рыбалка, — сказал он. — Без дел. Просто так.
Я смотрел на него. Горелов Степан Иванович, сорок пять лет, двадцать один год в угро, жена Аня, Витька Катя Мишка, хрущёвка на Кировой. Человек, который принял что-то непонятное, потому что решил доверять.
— Хорошо, — сказал я.
— В шесть утра, — сказал он. — Оденься теплее. Ноябрь всё-таки.
Он ушёл. Я постоял секунду. Потом тоже оделся, вышел.
На улице было холодно — по-настоящему холодно, первый раз так. Ноябрь. Дыхание видно. Асфальт сухой, но где-то в воздухе чувствовалось — скоро снег. Может, завтра. Может, через день.
Я шёл домой и думал о Маше.
Не остро — просто думал. Тихо, как думают о чём-то, что стало частью фона. Она там, я здесь. Это факт, к которому я привык — слово Веры и Нины Васильевны, одно слово.
Кузнецов стоял у подъезда и смотрел на окна. Дочь восемь лет, первый класс. Я дал ему двенадцать копеек в магазине на следующий день — нет, это был другой мальчик, другой магазин. Но Кузнецов — я думал о нём.