Убивая Ноябрь

Часы показывают половину второго. Если учесть ее замечание насчет позднего времени и пустые школьные коридоры, можно сделать вывод, что сейчас ночь.
– Погодите… быть этого не может. – Перевожу взгляд с часов на директоршу и обратно. Похоже, со мной сыграли злую шутку. Папа привез меня в аэропорт вскоре после полуночи. Где-то через два часа после этого я уснула. – Я что, целый день проспала? Как такое возможно? Почему я не проснулась, когда меня привезли сюда? Или когда самолет приземлился?
  
– Понимаю, ты растеряна. Это неприятный побочный эффект, но иначе мы не смогли бы спокойно доставить тебя сюда…
– Побочный эффект? – При мысли о том, как именно меня усыпили на целые сутки, внутри свивается тугой узел. – Мне что-то подсыпали? – Мой голос срывается на писк, я изо всех сил борюсь с нарастающим паническим ужасом.
Перебираю в уме все, что произошло, прежде чем я отключилась. Последнее, что я четко помню, – лимонад, который я пила в самолете. Папа, наверное, миллион раз повторял, что нельзя есть и пить то, что предлагают незнакомые люди, но не взять у стюардессы напиток – примерно то же самое, что отказаться в ресторане от собственного заказа.
Смотрю на Блэквуд, пытаясь угадать по ее поведению, что именно тут происходит, однако у нее на лице ровным счетом ничего не написано. Но она явно не пришла в ужас от моего предположения, что мне могли что-то подмешать. Я встаю. Все инстинкты кричат, что нужно отсюда бежать. Вот только я не имею ни малейшего представления о том, где оказалась, и понимаю лишь, что я где-то в сельской местности – ведь вокруг так тихо.
– Мисс Блэквуд, можно мне позвонить? Я не уверена, что это… Мне всего на минутку. – Я осматриваю ее письменный стол, но телефона на нем не обнаруживаю.
– К сожалению, нет, позвонить нельзя.
– Я уверена, что школа у вас просто замечательная, но…
Она поднимает руку, обрывая меня, словно прекрасно понимает, что я хочу сказать, но сейчас не готова меня слушать.
– Прежде чем ты выйдешь из этого кабинета или с кем-то заговоришь, ты обязана выслушать наши правила и их принять. – Она делает паузу. – Кроме того, ко мне следует обращаться иначе. Я директор Блэквуд. Мы здесь гордимся своими традициями.
Гляжу на нее, не зная, что ответить. Эмили, моя лучшая подруга, подтвердит, что за всю мою жизнь такое со мной случалось всего один раз. Блэквуд жестом велит мне сесть обратно в кресло.
– А теперь прошу, успокойся и сосредоточься. Возможно, то, что я сейчас скажу, снимет часть возникших у тебя вопросов.
Нехотя сажусь. Папа предупредил, что в этой школе меня ждут необычные испытания, и, хотя все это кажется мне до ужаса подозрительным, я ему верю. Но он не стал бы подвергать меня опасности. Собственно, главная причина, по которой я здесь оказалась, как раз и состоит в том, чтобы меня уберечь. Откидываюсь на спинку старого кожаного кресла, поджимаю под себя одну ногу.
При виде моей расхлябанной позы Блэквуд вскидывает бровь. Она пристально глядит на меня и даже вздергивает подбородок, словно подняла бы меня силой мысли, если бы только могла.
– Твое внезапное появление стало неожиданностью. Обычно мы не принимаем новых учеников в середине учебного года, тем более в середине семестра. – Она выжидающе смотрит на меня.
– Спасибо, что сделали для меня исключение, – отвечаю я, призывая на помощь хорошие манеры, хотя слова буквально застревают у меня в горле.
Мне не нравится, как она произнесла «принимаем», – так, будто я здесь надолго. Папа сказал, речь всего о паре недель, пока он не разберется с тетей Джо: к ней в дом вломились, и ей нужна помощь. После этого я вернусь назад, в наш сонный Пембрук, и все снова пойдет как прежде.
Блэквуд открывает книжицу в черной матерчатой обложке, с ленточкой вместо закладки, и внимательно глядит в нее.
– Прежде чем я расскажу об Академии Абскондити и ее учениках, тебе следует усвоить три правила, которые нельзя нарушать ни при каких обстоятельствах. Их всегда безоговорочно соблюдают не только наши учащиеся, но и преподаватели. – Она опускает руки на свою книжицу. – Первое правило: нельзя говорить, писать или иным образом сообщать информацию о своей жизни за пределами школы. Нельзя называть город, где ты жила, имена членов семьи, фамилию. Нельзя упоминать родственников. Я вижу, что ты весьма общительна, и потому хочу дать тебе понять, что, нарушая это правило, ты ставишь под удар не только себя, но и свою семью.
Недоверчиво гляжу на нее:
– Но как я могу поставить под удар свою семью, находясь здесь? Я считала, что здесь я в полной безопа…
– Я вижу, что ты о многом не информирована, – обрывает меня Блэквуд, оставив без внимания вопрос и смерив меня недовольным взглядом. – Но время это исправит.
Я ей не отвечаю, потому что не понимаю, что она имеет в виду, и, кажется, не слишком хочу в этом разбираться. Может, она права насчет того, что я растеряна, а может, мне не по себе как раз из-за нашего с ней разговора.
– Второе правило: нельзя покидать территорию школы, – продолжает Блэквуд. – Наше учебное заведение расположено в чаще леса и окружено множеством разнообразных ловушек. Выходить за стены школы не только неразумно, но и крайне опасно.
Выпрямляюсь в кресле. Наконец-то мы добрались до приятных бонусов, которыми папа меня сюда заманил: полосы препятствий среди деревьев, головоломки, трюки с метанием ножей. Если в этой школе не только до чертиков жутко, но и настолько же по-робингудовски увлекательно, то я, пожалуй, готова простить папу за то, что он отослал меня за тридевять земель от дома, а директоршу за то, что подмешала мне в напиток какую-то гадость.
– Что за ловушки? Кому-нибудь когда-нибудь удавалось их преодолеть?
– Нет. Никому и никогда, – произносит она с таким видом, словно уже отвечала на этот вопрос бессчетное количество раз и он ей здорово надоел. На мгновение перевожу взгляд на стену у нее за головой. Там висит серебряный с бордовым герб, под которым виднеется надпись на латыни: Historia Est Magistra Vitae. Прежде чем я успеваю перевести эти слова, Блэквуд продолжает:
– Третье правило: в ссорах между учениками мы придерживаемся принципа «око за око». Все конфликты разрешаются в классе, в присутствии преподавателей.
Восторг, который я было испытала, услышав о напичканной ловушками лесной чаще, вмиг улетучивается, и я чувствую, как мое лицо сковывает мрачная гримаса. Папа сказал, что отправляет меня сюда только предосторожности ради, что ему нужно пару недель побыть с тетей Джо и он не может одновременно приглядывать за нами обеими. Он попросил меня ему довериться. А я решила, что он, как всегда, чрезмерно меня опекает. Но если здесь мне грозит опасность, то вся эта история – полное фуфло. В животе у меня завязывается крошечный узелок, не из тех, что, развязавшись, вмиг исчезают, но из тех, что медленно разрастаются в темноте и напоминают о себе в самые мрачные мгновения, когда ты остаешься совершенно один.
Снова перевожу взгляд с закрытых плотными шторами окон на дверь, у которой стоят охранники.
– Но разве… у вас нет правила насчет того, что нельзя вредить другим людям?
– В последние годы мы понесли необычайно много потерь, так что нет, такого правила у нас нет, – отвечает она так, словно речь идет о том, какие блюда готовят в школьной столовой по вторникам.
В горле у меня резко пересыхает.
– Что значит «потерь»? Насколько интенсивны здешние занятия? От чего именно у вас гибнут люди?
Блэквуд глядит на меня как на потерявшегося щенка, которого она вовсе не намерена гладить.
  
– В отличие от других школ, мы не предлагаем базовых курсов, но вместо этого даем своим ученикам много большее. Академия развивает навыки, которыми уже обладают учащиеся, и оттачивает их. К примеру, метание ножей требует не только точности, но и умения действовать на ходу, под давлением. А умение дезинформировать мы развиваем таким образом, чтобы ученики умели и разоблачить обман, и применить его, сделав ложь своим вторым я. Вместо обучения иностранным языкам мы предлагаем спецкурс по акцентам и культурным нормам, который позволяет ученикам легко перемещаться из страны в страну, не раскрывая собственного происхождения. Обучение в нашей школе – привилегия, а не право. Наши преподаватели – специалисты высшей пробы, а учеников мы тщательно отбираем по всему миру. Сейчас у нас восемнадцать преподавателей, а ты, Новембер, наша сотая ученица. Возможность учиться здесь – огромная честь, и все наши ученики об этом знают. – В ее тоне ясно слышится предупреждение в том духе, что мне не поздоровится, если я позволю себе хотя бы одно неверное действие. – Прежде чем мы решим, какие занятия тебе лучше всего подойдут, ты пройдешь психологическую и физическую проверку. – С этими словами она наконец откидывается на спинку кресла. Свечи, горящие в канделябре у нее на столе, отбрасывают ей на лицо длинные тени.