Убивая Ноябрь
Опять то же самое слово, Семьи. Когда я спросила о нем Лейлу, она повела себя так, словно я нарочно хотела ее разозлить. Коннер тоже явно считает, что мне известно его значение, а я не уверена, что хочу признаться ему в обратном. Я киваю, показывая, что внимательно слежу.
– Все ученики посещают обязательные основные занятия, – говорит Коннер, – и определенные спецкурсы, такие как обучение акцентам, боевые искусства, шифрование, бокс, стрельба из лука и растениеводство. Уровень специфических навыков у учеников разных лет различается, однако существует строгое разделение между начальным уровнем – это первые два года обучения – и продвинутым. Если ученик, завершивший обучение начального уровня, не может должным образом выполнить требования, предъявляемые к учащимся на продвинутом уровне, ему не разрешается продолжить обучение. – Коннер замолкает с таким видом, словно пытается внушить мне, как важны эти его слова.
– Но поскольку мне семнадцать, я, надо полагать, попадаю на третий год обучения, к продвинутым ученикам? – произношу я.
– Именно так. Нас заверили, что твоя физическая подготовка вполне это позволяет. Но основной предмет, объединяющий все то, чем мы здесь занимаемся, – это история. К сожалению, ты пропустила два с половиной года занятий, на протяжении которых мы не только изучаем историю первоначальных Семей, но и анализируем важные исторические события, на которые они оказали влияние. Главная цель твоего обучения здесь – обсуждение стратегии в свете различных исторических событий. Директор Блэквуд надеется, что тебя достаточно хорошо информировали и потому ты не станешь мешать учебе своих соучеников. Как я уже сказал ранее, от учеников мы ждем исключительно превосходных результатов.
Теперь мне наконец становится ясно, почему в качестве девиза здесь выбрали фразу «История учит жизни». А еще я ясно понимаю, что папа убьет меня, если окажется, что он зря потратил кучу денег на тайную частную школу, рассчитывая, что там я буду в безопасности, но меня отошлют назад, потому что я провалю экзамен по какой-то там загадочной истории. Потираю ладони и говорю:
– А если мне захочется, ну просто на всякий случай, немного позаниматься дополнительно? Можно мне какую-то книжку почитать, или учебник, или что-то такое?
Коннер так долго смотрит на меня мрачным взглядом, что я даже решаю откашляться, надеясь, что этот звук его отвлечет и он перестанет на меня пялиться.
– Судя по всему, ты не понимаешь, что эта история не была зафиксирована в письменном виде. А значит, ты, возможно, вообще не сумеешь выжить здесь, среди наших учеников.
От слова «выжить» у меня по телу пробегает дрожь. Так что я смеюсь. Смеюсь, потому что это у меня как раз таки здорово получается. Потому что я привыкла смеяться, чтобы разрядить ситуацию. А еще потому, что отчетливо понимаю: я оплошала и мне нужно поскорее это замять.
– Ясное дело, я не про учебник по истории Семей. Я имею в виду какой-то учебник, который мог бы мне помочь, ну вы понимаете, со всеми тонкостями.
Он хмыкает так, словно я его не убедила, но в его глазах больше не видно угрозы.
– Или, может, вы еще что-то мне посоветуете, – прибавляю я. – Я вся внимание.
Он откидывается на диванные подушки.
– Что ж, с этим тебе все-таки придется разобраться самой.
Открываю рот, собираясь ему ответить, но сама себя обрываю на полуслове. Вот козел, а!
Доктор Коннер встает:
– А теперь прошу, следуй за мной. У меня для тебя последнее задание.
Встаю с мягкого дивана, откидываю назад косу. Коннер отодвигает от стены два стула и ставит их друг против друга. Я жду, что он сядет на один из стульев, но он этого не делает. Вместо этого он одергивает пиджак и встает за стулом справа от меня.
– Прошу, садись. На любое место.
Если я сяду на стул, за которым он не стоит, то окажусь спиной к двери. Не знаю, что тут виной, фэншуй или еще что-то, но мне никогда не нравилось сидеть спиной к выходу. С другой стороны, я в жизни не сяду на стул, зная, что Коннер стоит у меня прямо за спиной, всего в паре дюймов. В итоге я оглядываюсь по сторонам и сажусь на пол, спиной к стене, туда, где прежде стояли эти самые стулья.
Я не пытаюсь объяснить свое решение, а он ни о чем не спрашивает. И на этот раз даже не читает мне лекцию в духе «Я предоставил тебе выбор». Он просто делает очередные пометки.
Потом он протягивает мне лист бумаги, на котором изображены восемь цветных квадратов.
– Пожалуйста, подпиши под всеми квадратами числа, от одного до восьми. Один – тот цвет, который тебе больше всего приятен, восемь – больше всего неприятен. Не думай над этим слишком долго. Просто выбери цвета, которые тебе больше нравятся.
Ошеломленно гляжу на него. Сначала все эти вопросы, а теперь цветовой тест?
Коннер протягивает мне ручку и карандаш.
Беру карандаш и ставлю единицу под желтым квадратом, а двойку – под зеленым. Эти цвета напоминают мне о солнце и деревьях, они – полная противоположность пребыванию в этом мрачном, унылом здании. Ставлю тройку под красным квадратом, но тут грифель ломается и целиком отлетает. Смотрю на Коннера, тот глядит на меня очень внимательно, без тени удивления на лице. И не предлагает мне ни ручку, ни другой карандаш.
Он что, ждет, что я попрошу помощи? Да ни за что. Я сую карандаш в рот и вгрызаюсь в дерево. Потом отрываю кусочки деревяшки ногтями, пока не показывается кончик грифеля. После этого продолжаю подписывать цифры под квадратиками. Коннер следит за каждым моим движением.
Закончив, поднимаюсь и отдаю ему листок.
Он кивает, словно видит то, о чем и так уже знал.
– Можешь идти, – бросает он через плечо и идет к своему столу.
– Можно задать вам вопрос? – говорю я. – Насчет еды, которую вы мне предложили. Ее можно было спокойно есть?
Коннер разворачивается и вытаскивает из кармана пиджака маленький пузырек.
– Антидот, – произносит он с улыбкой.
В ужасе гляжу на него. Я предположила, что еда – тоже часть теста, но уж точно не думала, что преподаватель, которому нужно помочь мне поскорее влиться в коллектив и учебу, решит меня отравить.
Он садится за свой письменный стол.
– Тебе пора, – объявляет он. – Мне нужно соблюдать расписание.
Хватаюсь за ручку двери. И пулей вылетаю из его кабинета.
Глава четвертая
ВЕДЯ ПАЛЬЦАМИ ПО холодной, неровной каменной стене, молча шагаю вслед за Лейлой вниз по лестнице. Я рассказала ей про выбор стула и про карандаш, но она в ответ только спросила, как я поступила. Тогда я задумалась, какую именно информацию выдам ей, если отвечу. И предпочла промолчать.
Лейла ведет меня в увешанный гобеленами зал, через который я проходила накануне ночью, по пути в кабинет Блэквуд. Молодая охранница распахивает перед нами дверь на улицу. На ней такие же кожаные нарукавники и кожаный ремень, как у парней, которые вчера привели меня в мою комнату.
– Спасибо, – говорю я охраннице, но она не отвечает. Тихо пыхчу от злости.
Но все мое недовольство испаряется, едва я касаюсь подошвами мягкой травы в прямоугольном внутреннем дворике. На улице холоднее, чем в школе, и все же разница невелика, хотя стоит декабрь. Конечно, в помещении здесь холоднее, чем у меня дома, – наверное, поэтому я и не чувствую перепадов температуры. Влажность здесь примерно такая же, что и в Пембруке, а значит, я по-прежнему не понимаю, где оказалась: во многих уголках Европы погода зимой примерно такая же, как у нас в Коннектикуте. А еще воздух буквально пропитан густым запахом мха и сырой земли, словно мы в самой чаще леса.
По периметру дворика растут дубы, старые, с неохватными стволами, но и это тоже ни о чем не говорит, ведь дубы широко распространены и в Европе, и в Северной Америке. Но хотя эти дубы и не могут ничего подсказать, они приводят меня в неподдельное восхищение. Их кроны старательно острижены, так что листва плотным сводчатым навесом перекрывает весь дворик и до земли доходят лишь редкие лучи света. С ветвей свисают разной длины толстые канаты, и от этого дворик выглядит словно веревочный парк в духе книжек про Питера Пэна.