На полной скорости
«Скандальный уход гонщика после победы», «Чемпионат мира по ралли продолжает удивлять: в «младшем» зачете грядут перемены», «Главная надежда России не оправдалась: Александр Чумаков покинул команду». Смахиваю фотографии одну за другой и тихо смеюсь: некоторые обозреватели оказались изобретательнее и написали про трехочковый бросок кубком в технического директора. А кто-то, вспомнив конфликты России и Германии в прошлом и додумав историю, которую не знал, практически обвинил меня в расизме.
«Нужна ли команде победа ценой нескольких миллионов? И захочет ли кто-нибудь иметь дело с Чумой после громкого…»
Да я сам не захочу. Блокирую экран, бросаю телефон на барную стойку и успокаиваю нервы горячим и сладким кофе. Вроде бы давно уже не должны цеплять тупые сплетни, и времени прошло достаточно, чтобы остыть, но только вспомню – двух недель как не бывало: снова в ушах звенит разъяренный голос из рации, диктуя, что мне делать. Вот на хрена я так долго терпел? Жалко времени и дурацких надежд.
– Все еще не верю, что ты дома, – слышу я за спиной мамин голос и поворачиваю голову в сторону лестницы. Не устаю ею восхищаться: семь утра субботы, а она уже бодро вышагивает навстречу и выглядит на миллион баксов в свои сорок девять. Улыбается мне, а я чувствую острый укол вины за то, что слишком долго не навещал родителей. – Так, а это что?
Сжав пальцами мои скулы, она заставляет меня повернуться к ней той стороной, где разбита губа, и хмурит рыжие брови идеальной формы. От нее приятно пахнет легким цветочным ароматом, которому она никогда не изменяет, хотя, много лет работая в банке управляющим директором по обслуживанию юридических лиц и имея мужа, ведущего инженера ПТО [2], точно могла бы позволить себе гораздо более дорогой парфюм.
– Не вписался в дверь, ерунда, – отмахиваюсь я, возвращаясь к кофе, но она выдергивает чашку из моих рук и пожимает плечами на мой вопросительный взгляд.
– Считай это платой за ложь. – Мама делает глоток, приземлившись на барный стул, и закатывает от удовольствия глаза, потому что это ее любимый капучино на соевом молоке с ореховым сиропом. Мы с ней совпадаем во многом: пьем одинаковые напитки, любим сырную пиццу и привыкли быть ранними пташками. И я всегда считал себя ее сыном, несмотря на то что я приемный.
Мама с папой были и остаются лучшими родителями, которых я мог себе представить. И я определенно точно совершил ошибку, когда полез в те документы из сейфа. Но какой десятилетний пацан бы устоял?
Так после серьезного разговора с родителями я узнал правду: меня усыновили и очень любят, моей биологической матери нет в живых, а отец работает кем-то важным на автомобильном заводе в Германии – родители собрали целую папку с подробной информацией, которую я читал не отрываясь всю ночь. И сколько бы ни отрицал, но, пожалуй, именно с того времени машины стали для меня смыслом жизни.
Я никогда не связывался с биологическим отцом напрямую. Мама с папой сказали, что пытались, но не получили ответа. Я боялся, что тоже не получу, и просто мечтал, что когда-нибудь… Вот так где-то в процессе этих самых мечтаний Сатановский-старший и поймал меня гоняющим по проселку на старой копейке одного из старшаков, и путь привел меня туда, где я сейчас есть.
Конечно, теперь я понимаю, что на одном из поворотов свернул не туда, что мне следовало оставаться с теми, кому я нужен, а не переезжать в другую страну, чтобы просто посмотреть в глаза человеку, который мог быть моим отцом и не стал. Но что сделано, то сделано. Зато я убедился, что моя семья здесь, а другой нет и не будет. Я должен быть благодарен, что мама с папой когда-то выбрали меня и терпели все мои детские выходки. На их месте я бы в первый же день сдал себя обратно в детдом. Без зазрения совести, как бракованный товар. Ну или по закону о защите прав потребителей обменял на аналогичный в первые четырнадцать дней после приобретения.
– Ты куда-то собрался, главная надежда России в чемпионате мира по ралли? – с улыбкой спрашивает мама, когда я встаю, чтобы убрать в посудомойку тарелку после багета с шоколадной пастой, за которую душу продам. Бросаю взгляд на наручные часы и киваю ей. Не буду разочаровывать ее, что меня уже записали в «бывшие надежды». Или правильнее будет сказать «несбывшиеся»?
– Да, нужно заскочить к Сатановским в сервис. Хочу успеть к открытию.
– Ты уверен, малыш?
Мне двадцать третий год, но я так и не перестал быть для мамы малышом.
– Ты подпортила бы мне репутацию, если бы тебя услышали мои поклонницы, – намеренно игнорирую ее вопрос, потому что сомневаюсь в каждом своем шаге, с тех пор как вернулся. – И я помню про семейный обед. Обещаю, что приеду к тому времени.
Мама, к счастью, не давит на меня, знает, что бесполезно, если я не хочу о чем-то говорить. Я это никогда не ценил.
– Тебе лучше сдержать слово, – требует она, но яркие веснушки под цвет волос, как всегда, портят ее строгий образ. Не знаю, как она отчитывает своих подчиненных на работе, но меня по-прежнему забавляет то, как она злится. – Иначе твоя бабушка снова начнет причитать, что помрет раньше, чем увидит любимого внука.
О да, противостояние мамы и Бэллы Захаровны, бабушки по папе, не сравнится с войной «Форда» и «Феррари».
– Она еще всех нас переживет, – улыбаюсь я.
– Конечно, потому что выпьет всю нашу кровь. В общем, не бросай меня, – просит мама, достает шоколадную пасту с полки, куда только что ее убрал я, и запускает в банку столовую ложку. Она, без сомнений, расстроится, когда узнает, что я собираюсь снять квартиру и не буду жить с ними под одной крышей, но все это произойдет позже. Сейчас я готов пожертвовать личным пространством на несколько дней, лишь бы просто порадовать ее, после того как несколько лет подряд был отвратительным сыном.
Спустя десять минут я сажусь в тачку, которая досталась мне в прошлом году за вторую строчку в личном зачете WRC–2 в составе заводской команды. Мое настроение падает, и так происходит всегда. Я ненавижу ее, ненавижу все, что связано с моими последними достижениями, потому что все это того не стоило. Я ушел не для того, чтобы проигрывать, но меня вынуждали делать это.
Вместо «САРТ», частной команды, которая была для меня почти семьей и в которой я был кем-то вроде любимого ребенка, которая работала на меня и для меня, я стал мелким винтиком в сложной системе. Простым исполнителем и часто позволял выигрывать тем, кого выбрало руководство. С моим мнением не считался никто, хотя на той машине и с тем штурманом, которыми меня обеспечили и которых нельзя было сменить без видимых на то причин, я ехал медленнее, чем раньше, и каждый раз приходилось выкладываться по полной, чтобы удержать результат.
Потеряв год на подготовку, я провел два не совсем полноценных из-за пандемии сезона, которые СМИ называют успешными, но для меня, несмотря на подиумы, они кажутся пустой тратой времени. Шагом назад. Никакой эксклюзивности, никакой романтики и рискованных маневров. Только приказ по рации – и его исполнение. Меня просто использовали, но я послушно терпел, потому что ждал какого-то знака, какой-то подсказки от отца, который, сам того не зная, помог мне проделать весь этот путь, пока… пока не понял, что ему наплевать и мои детские мечты, где он меня с радостью признает, не воплотятся в реальность. Тогда-то меня и сорвало.
На последнем этапе чемпионата, в котором я участвовал, другой экипаж класса RC2 из нашей команды сошел с трассы с сильными повреждениями, хотя на протяжении гонки уверенно показывал второй результат. Теперь я занял их позицию и получил реальный шанс побороться за победу, но вместо этого мне приказали не рисковать. Руководству нужен был подиум – любой, что нужно было мне – им было наплевать. Тогда и я плюнул. Убил подвеску, стер шины, но выиграл – в последний день взял лучшее время на каждом из спецучастков. До сих пор в ушах стоит крик отца, требующего прекратить самодеятельность, после которого рацию я приглушил.