Клятва любви и мести (ЛП)

Какой бы нетронутой она ни была, она была настроена реагировать на меня, и это опьяняло. Ее киска сжалась вокруг моих пальцев, и я ничего так не хотел, как почувствовать, как она сжимает мой член. Такая влажная и тугая. Вместо этого я вышел из нее, оставляя за собой влажную дорожку вверх и вокруг ее попки.
Она напряглась, и я тихонько цокнул языком.
— Не тебе решать, как я буду брать тебя, Эмилия. Но я буду обладать каждой частичкой тебя. Каждой мыслью, каждым сладким стоном. — Я наклонился над ней, впиваясь зубами в ее плечо. — Каждой чертовой дырочкой. — Я засунул палец в ее девственную попку.
  
Она резко втянула воздух, и я провел языком по ее шее, с трудом сдерживаясь, когда ее попка обхватила мой палец.
Она задрожала, из ее горла вырвались тихие хриплые стоны, слившиеся в самую совершенную симфонию. Это было ее наказанием, но также и терапией. Мне нужно было разрушить ее барьеры, и оставить ее наедине со мной. Я бы вернул ее к себе с напоминанием, запечатленным на ее коже, чтобы она никогда больше не делала ничего, что могло бы отнять ее у меня.
— Безрассудная. — Шлепок. — Дерзкая. — Свободной рукой я просунул руку ей между ног и погладил клитор.
Она извивалась подо мной, ее защита рассыпалась на кусочки.
— Ты сводишь меня с ума, крошка. — И так было всегда.
Из моего члена вытекала сперма, и желание трахнуть ее было чертовски сильным. Когда я ущипнул ее за клитор, она раскрылась, дрожа и постанывая, ее идеальная попка прижалась к моему пальцу. Боже, она была всем, чего я когда-либо хотел.
— Никогда не отпущу тебя, Эмилия. — Я сжал ее бедра и сжал свой член в кулак, прежде чем войти в ее киску.
Она застонала от грубого проникновения, и я замер, наслаждаясь ощущением, что она снова сжимает меня. Неделя показалась мне вечностью. Теперь, когда я попробовал ее на вкус, я знал, что мне никогда не будет достаточно. Никто не мог сравниться с ней, и ничто не могло сравниться. Она была раем на Земле.
Я безжалостно вонзался в нее, и она впивалась ногтями в подушки, выгибая спину в попытке вогнать меня еще глубже. Ее невинность была испорчена.
Она дергалась, борясь с платком, и становилась все более дикой.
Она была моей расплатой, разрывая меня на части, пока я не смог вспомнить, как это — не чувствовать себя настолько полным.
Я понял, как сильно она по-настоящему напугала меня той ночью. Как близок я был к тому, чтобы потерять ее. Даже мысли о ее предательстве было недостаточно, чтобы заглушить страх. Воспоминание привело меня в бешенство, и я трахал ее сильнее, как будто мог запечатлеть себя в ее гребаной душе.
— Ты моя.
Это было наказание и требование, любовь и война обрели плоть. Я задрал рубашку до запястий, обнажив ее лицо, прежде чем вцепиться в ее волосы. Я запрокинул ее голову назад, пока ее спина не изогнулась, и она не приняла в себя еще больше моего члена.
— С того момента, как эта киска начала истекать кровью на моем члене, ты стала моей.
— Джио...
— Скажи это, Эмилия.
На этот раз она не колебалась.
— Я твоя.
Черт, мне понравились эти слова, сорвавшиеся с ее губ.
Ее киска сжала меня, и мои движения замедлились, когда удовольствие затмило все остальное. Я сжал ее подбородок, поглаживая пальцами ее нежные щеки, пока целовал ее, трахал и оставлял на ней метки.
Я проглотил ее стоны, когда она кончила на мой член, умоляя и плача. Я продолжал трахать ее, пока она не стала умолять меня остановиться, и мне пришлось бороться с желанием погрузиться поглубже и кончить в нее. Вместо этого мне удалось включить мозг и отстраниться, поглаживая свой член и покрывая ее спину обильными полосами спермы.
Эмилия прижалась лбом к матрасу, ее прерывистое дыхание смешивалось с моим, нарушая тишину.
— Каждая частичка тебя принадлежит мне, крошка. — Я провел пальцем по своей сперме на ее коже, прежде чем схватить ее за подбородок и повернуть ее голову в сторону.
Слезы навернулись на ее глаза, когда я просунул палец ей в рот.
— Каждая слезинка. Каждая мысль. Никто другой не получит ни единой частички тебя. Даже мертвый. — Прежде чем я вытащил палец, ее язык обвился вокруг моего пальца. — Моя хорошая девочка.
Я отпустил ее запястья и вытер шелком грязь с ее кожи. Она перевернулась на спину и уставилась на меня. И тут, словно разбитое оконное стекло, мой маленький котенок, наконец, разбился.
Рыдание вырвалось из ее груди, такое болезненное, такое душераздирающее. Схватив ее за талию, я усадил ее к себе на колени и прижал к груди. Ее руки обвились вокруг моей шеи, и звуки, которые срывались с ее губ, терзали меня. Я бы принял ее боль на себя, если бы мог, но я мог только заставить ее посмотреть правде в глаза. Прятаться не помогало, это разрушало ее.
— Он не заслуживает твоего горя, крошка.
Она цеплялась за меня, как за спасательный круг, и я бы солгал самому себе, если бы сказал, что мне это не нравится.
Я откинулся на кровать и обнимал ее, пока рыдания не перешли в икоту, а слезы не закончились. Между нами повисла тишина, и я погладил ее по спине, ожидая, что она в любой момент уйдет в себя. Не то чтобы я думал, что у меня есть какой-то волшебный член, который может ее вылечить. Эмилия была упрямой, и хотя я знал, что ей это нужно, что я видел искорку в моем маленьком котенке, чтобы вытащить ее из горя, потребуется гораздо больше, чем один трах.
Я бы повторил этот процесс столько раз, сколько потребовалось. Не то чтобы трахать ее было трудно, но мне не нравилось ее эмоциональное смятение. Сама мысль о том, что она страдает из-за Роберто, разозлила меня сверх всякой меры.
Эмилия прижалась щекой к моей обнаженной груди.
— Он думал, что я сбежала от тебя, — сказала она отстраненным, тихим голосом, — что я просила его помочь мне.
Я молчал, не решаясь прервать ее.
— Он сказал мне вернуться. — Ее палец провел линию по татуировке на моем плече. — Я спросила его, обращалась ли Кьяра когда-нибудь к нему за помощью... — Ее голос дрогнул на последнем слове, и я глубоко вздохнул, зная ответ и ненавидя его.
Эмилия не сделала ничего, что могло бы оправдать такое явное пренебрежение к ней со стороны отца, и мысль о том, что кто-то мог причинить ей боль, заставила меня пожелать, чтобы этот человек был жив, чтобы я мог убивать его медленно и мучительно.
— Твой отец не был хорошим человеком, Эмилия.
— Но я убила его. Собственного отца, — прохрипела она. — Кем же я тогда становлюсь?
— Это делает тебя сильной. — Это сделало ее королевой. — Это делает тебя той, кто отомстил за свою сестру.
— Знаешь, что хуже всего? Он извинился. — Ее голос дрогнул. — Он сказал, что любит меня. Когда умирал, но было уже слишком поздно.
И именно поэтому она испытывала такое сильное чувство вины. Потому что в самом конце он дал ей представление о мужчине, которым мог бы быть, о мужчине, каким хотела его видеть невинная девушка. Это была ложь, и это было жестоко.
— Человек быстро раскаивается, когда смотрит смерти в лицо. — В эти последние мгновения человек готов торговаться с самим дьяволом, говорить все, что угодно, лишь бы выиграть хотя бы несколько минут. Я видел это неоднократно.
Однако я не знал, что принесет ей больше спокойствия: вера в то, что ее отец на самом деле любил ее, или в то, что он был бездушным, эгоистичным существом, которому она была безразлична.
Я не знал, что сказать, чтобы исправить ситуацию. Поэтому я дал ей кое-что, что могло бы, по крайней мере, снять с нее часть вины.
— Твоя семья обманула и предала меня. Если бы ты не убила его, это сделал бы я, Эмилия. В тот момент, когда я узнал об Андреасе, я бы убил брата Серхио. В конце концов, он был там, в моем городе. — Но я бы не сделал это так быстро. В лучшем случае, ты отняла у него несколько часов. И эти часы были бы мучительными. Поверь мне. — Люди без чести не заслуживают достойной смерти.
  
Новые слезы упали мне на грудь.
— Ты думаешь… что мой отец знал? — спросила она, и уязвимость в ее голосе заставила меня крепче прижать ее к себе.