Медоед 8 (СИ)

Я попытался отодвинуться от стола, сознание дрогнуло, тело качнуло, и оно не слушалось. Мои пальцы разжались, и вилка упала на пол. Меня выгнуло дугой, спину свело судорогой, я падал со стула на пол, но это было меньшее из зол, потому как я услышал, как хрустят мои кости — под силой мышц они покидали свои суставы. Воздух вырвался из лёгких с хрипом. И уже со стороны я видел, как моё лицо бледнеет, как губы синеют, как из носа течёт тонкая струйка крови.
  
Я умирал.
Вспышка света ударила по глазам, и я снова оказался в кровати. Живой и целый.
Стук в дверь повторился.
— Служба питания, — произнёс тот же голос.
«Вот сучки», — подумал я и подошёл к двери, чтобы открыть приятному на вид парню.
Парень в белой куртке зашёл, поставил поднос на стол. Достал телефон. Я смотрел на него, на его руки, на его глаза.
— Давай, — сказал я. — Сначала ты попробуешь. И не говори, что я могу не волноваться.
Он замер. Улыбка сползла с его лица.
— Простите?..
— Прощаю, — перебил я. — С сока начни, а потом яйцо.
— Я вас уверяю, это ведомственное учреждение, еда безопасна.
— Добро. Сначала сок, потом яйцо. И сотовый отдай. — С этими словами я вытащил у него из кармана мой сотовый.
— Это не положено, но ради вашего спокойствия, — произнёс он и, присев, потянулся к соку и уже хотел его пригубить, как я остановил его.
— Дурак, что ли⁈ — произнёс я, дополнив: — Не трогай с подноса ничего!
Парень опешил, он так и сидел, смотря на меня, а я уже открывал приложение ОЗЛ-спецсвязи, набирая Енота.
— Аркаш, — сказал я, когда в трубке ответили. — Меня в номере отравить хотят. Надо что-то решать.
— Уверен? — уточнил Енот.
— Нужно отправить сок и яйцо на экспертизу и всех, у кого был доступ к еде, взять под стражу. — я посмотрел на поднос. — Всех, кроме официанта.
— Понял, это же Московский офис ОЗЛ. Сейчас свяжусь с Дядей Мишей. Береги себя.
Я присел на кровать, смотря на официанта. Тот сидел у стола, бледный, с вилкой в руке, и не знал, куда девать глаза.
— Простите… — начал он. — Но это исключено. У нас строгий контроль качества еды…
— Ничего не исключено, — перебил я.
Телефон завибрировал. На экране высветилось: «Дядя Миша». И я принял вызов.
— Слушаю.
— Слава, что случилось? — голос генерал-полковника был спокойным, но я чувствовал — у него куча его проблем связаны со мной. — Енот сказал, у тебя что-то с едой.
— Боюсь, у нас у всех что-то с едой. — Я посмотрел на поднос. — В еде пищевой яд. Мгновенного действия. Я бы не понял, пока не стало поздно.
На том конце повисла тишина. Потом Дядя Миша выдохнул.
— Я надеюсь, это одна из тех галлюцинаций, которая правдива, — произнёс он. — Хотя это означает, что наши друзья совсем берега попутали.
— Разрешите выход в город поесть? — спросил я.
— Сейчас организую сопровождение, — сказал Дядя Миша. — Жди. И… Слава?
— Да?
— Будь осторожен. Даже в Москве.
Связь прервалась. Я убрал телефон, посмотрел на официанта.
— Сиди пока, — сказал я. — Сейчас наши отреагируют.
Он кивнул. Глаза у него были как у зайца, который первый раз увидел фары, перебегая ночную дорогу.
Я же вышел в коридор. Охрана уже шла ко мне, снова двое в чёрном, с наушниками, с кобурами и пистолетами поверх белых рубашек.
— Медоед? — спросил один, коренастый, с бычьей шеей.
— Он самый, — ответил я. — Мне нужно побриться и привести себя в порядок. И поесть. В городе.
Он кивнул, не задавая лишних вопросов. А потом подошёл человек в белом костюме химзащиты и унёс поднос с собой. Один из сотрудников охраны кивнул официанту, коротко сказав: «Пойдём».
Меня снова оставили одного — голодного и небритого. И я заперся в санузле, подозрительно смотря на тример, и, вздохнув, смирившись, что и он может взорваться, сбрил им свою польскую бороду имени Каспера Ковальски. Без этих насаждений лицо казалось лучше, правда, оно не перестало быть усталым, а шрамы на обеих щеках так и не рассосались, оставаясь очень отчётливыми на фоне бледной кожи, оставшейся от бороды. Сразу вспомнилась песня:
В людском потоке улицы мелькнет лицо знакомое —
Обветренные губы, коричневый загар.
Быть может, был в Кабуле он, в Шинданде иль Баграме,
А может, сердце вздрогнет при слове Кандагар.
В моём случае пол-лица было бледным — то, что снизу у тех самых обветренных губ, другая часть, включая нос, — очень загорелая, а виски и лоб были белые тоже, привет от шляпы, которую я не снимал всё своё путешествие по США. И я поднял трубку телефона, услышав там короткое:
— Дежурный по отелю ОЗЛ, капитан Тополь, слушаю вас.
— Тополь, это Медоед. Мне согласован выход в город, прошу гримёра, — произнёс я.
— Принято. Ожидайте.
Я умылся, почистил зубы щёткой, которую мне дали, причесался. В зеркале отражался уже не басмач с автоматом, а нормальный мужик. Усталый и потому ещё живой. А через минут десять в дверь снова постучались, и я снова открыл, подумывая вообще оставить её открытой, потому как эти приседания и вставания нездраво напоминали день ног в фитнес-зале. За дверью был тот же коренастый охранник и ещё один товарищ — худощавый на вид, черноволосый и невысокий. В руках у незнакомца был чёрный кейс, какие возят с собой визажисты на съёмки или патологоанатомы в морг.
— Здравствуйте, — произнёс он мягким и вкрадчивым голосом. — Я гримёр.
— Отлично, — кивнул я, впуская человека.
Войдя, он попросил меня присесть и положил на стол, где только что была отравленная еда, кейс, открыв его. Внутри были тюбики, баночки, кисточки, спонжи и какая-то электрическая штуковина, похожая на маленький пистолет с баллончиком.
— Садитесь, процесс займёт время, — произнёс он, осматривая фронт работ.
От него воняло формалином и хлоркой. Кого он гримировал этими кистями до меня, я знать не хотел.
Он указал на стул, и я сел. Человек склонился надо мной, осмотрел моё лицо со всех сторон, повернул к свету.
— Загар неровный, — сказал он, проводя кистью по границе между загорелой и бледной кожей. — Что делаем: градиент или в тон загару, или бледным делаем часть, где загар, наоборот?
— Убираем шрамы, лицо делаем равномерным и незапоминающимся, — произнёс я.
Он кивнул.
— Волосы в тёмный или светлый?
— Мне бы как быстрее, — произнёс я.
— Тогда в тёмный, — резюмировал он. — Закройте глаза.
И я закрыл, ощущая, словно холодный туман оседает на кожу. Запахло какими-то химическими подсластителями. Кисть работал быстро, и не одна — на мне применяли сразу несколько насадок, и такое ощущение, что нанося несколько слоёв.
— Это база, — пояснил он. — Выравнивает тон. Следующий наш этап — фиксация цвета.
Он прикоснулся к моему лицу чем-то мягким — губчатым — и нанёс на кожу что-то более плотное, растушевал по границам загара. Потом снова работал кисточкой, тонкой, почти как игла, — прошёлся по краям шрамов, словно подкрашивая их.
— Теперь пудра, — произнёс он.
Я сидел не двигаясь. Пока мастер не отстранился и не посмотрел на меня.
— Откройте глаза.
Я открыл. Он указал мне на зеркало.
— Ну как?
В зеркале отражался нормальный человек. Лицо было ровного, спокойного и загарелого оттенка, без резких границ загара и бледных пятен. Шрамы исчезли и теперь они не бросались в глаза. Усталость из глаз ушла, морщинки он закрасил тоже.
  
— Хорошо, — сказал я. — Спасибо.
— Не за что, — ответил мастер, закрывая кейс. — Держится двенадцать часов. Не трите лицо, не мочите. К вечеру смоется сам.