Саймон говорит
– Ну не на мороз. Не на мороз, – примирительно сказал я. – На досуг, так скажем. А со «сверхприбылей», между прочим, налоги повышенные в бюджет. С них – пособия и остальная социалка.
Коллеги начали оживленно что-то обсуждать. Некоторые показывали на нас пальцем.
– Идеальная экономическая модель, – подытожил я. – Чем люди недовольны? Вот чем? Просто это новое, не привыкли еще.
– Ага. Сам-то ты работаешь, а рассуждаешь…
– Квантовых физиков не скоро заменят.
Я сыграл слоном на g5 – подвязал коня, за которым был ферзь.
– Люди без работы навыки теряют и компетенции, – отрезал Демид.
– Так государство их переобучает.
– Робот никогда не напишет хорошую художественную книгу. Ни музыку, ни картину.
– А кто напишет-то? Читал я живых авторов: говно говном. А музыка? Критики не выдерживает. Зато нейросетки уже точные диагнозы ставят. А скоро придумают средство от рака или еще чего. У людей был шанс. Теперь надо подвинуться и уступить дорогу новому разуму, оставив из людей только сверхинтеллектуальную прослойку. Вроде нас с Михалычем. Принять уже новую экономическую модель, расслабиться и получать удовольствие.
– Ну, об экономической модели я бы не стал разглагольствовать, – произнес Жигулин. – В этом деле у нас разумения не водится. Но дефицит с инфляцией раздули до небес, это неоспоримый факт.
– Зато равенство, – парировал я. – Михалыч, ты ж коммунист! И родился в Союзе. Что, плохо было в нем разве? Плохо? А сейчас все при базовом доходе, пособий много разных. Страховки от государства, талоны на лекарства, кредиты по низкой ставке. Путевки дают в санатории! Все сыты, обуты, одеты. Утопия!
Я увидел вилку на короля и слона с шахом. Но Демид тоже увидел ее. И пешку на d4 брать не стал.
– Блин, да показатель клинической депрессии и душевных заболеваний возрос на сорок процентов при этой утопии! – воскликнул он.
– Весьма справедливое замечание! – подхватил Михалыч, пропустив мимо ушей вопрос про Союз. – Мне на табло уж девяносто три. Семьдесят четыре года в науке. Я и забыл, как это: встал – и не идти никуда! Как спровадят меня на заслуженный отдых, так на следующий день я в могилу, уж будьте уверены.
Я продвинул вперед пешку: d5. Пожертвовал ее. Галкин взял ладьей, деваться было некуда.
Разменяли ладей и… b3!
– Депрессия ваша не существует! – не удержался я. – Это не от досуга, а от безделья и праздности! Раньше, когда работа была, модным было выгорать. Вот все и выгорали! Как на пожаре. Сейчас работы нет – вспомнили депрессию вашу! Можно же творчеством заниматься, например. Или спортом.
Михалыч укоризненно покачал головой.
Демид закатил глаза, закрыл лицо ладонью – и подвинул короля на h8. Отчаянная атака: подвести ладью и атаковать моего самодержца.
– Я, например, стендапом увлекся, – решил сгладить я. – Зацените шутку: почему Гейзенберг ненавидел водить машину?
– Потому что часто напивался? – едко ответил Галкин. – Вообще, с чего ты решил, что все будут понимать твои приколы про науку?
– В книге про стендап написано, что шутить надо на близкие темы.
– Но у тебя даже машины нет. Почему бы тебе не шутить про старперов, а? – злобно спросил Демид. – Не в обиду, Михал Михалыч, ты-то у нас вечно молодой. А вот Семен… Пошути про редеющую шевелюру, про животик рыхлый, про таблетки от импотенции. Сверстникам твоим зайдет.
Мои губы сжались: молодой опять проиграл спор и перешел на личности. Как более мудрый, я сдержался, и партию мы доигрывали молча. «Сверстникам зайдет…» Поди знай, что им зайдет: со сверстниками, друзьями семьи, последнее время общалась только Жанна. Мне с ними было неинтересно – разговоры только об ипотеках, детях, болячках да отдыхе.
– Мне тридцать восемь, – буркнул я. – Не все так плохо.
Демид забрал конем пешку совсем рядом с моим королем. Подвел ладью. Следующим ходом мне грозил мат.
Но я поставил шах конем. Он увел короля. Мой конь отскочил, открыв линию белой ладье – шах! Король Демида отскочил… Я взял пешку ладьей. Шах!
– Сдаюсь. – Демид протянул мне ладонь. Хоть я и висел на волоске, все же именно ему грозил форсированный мат в несколько ходов.
Я утер пот со лба и пожал руку.
Коллег в кафе становилось все больше. Их разговоры слились в громкое жужжание, будто осиное гнездо выкурили. Живот ныл от голода, моя пайка совсем не насытила.
– Так как твоя острота заканчивается, Семен Саныч? – спросил вдруг Жигулин. – Почему Вернер Августович не любил за баранкой сидеть?
– А потому что он забывал, куда едет, каждый раз, когда смотрел на спидометр!
Михалыч тихонько захихикал, сложился, прихрюкивая, пополам и опустился на свободный стул. Демид даже не улыбнулся – у него не было чувства юмора.
– Принцип неопределенности Гейзенберга гласит, что невозможно одновременно знать точное положение и точную скорость объекта, – попробовал объяснить шутку Михалыч, смахивая навернувшиеся слезы. Но тщетно – Галкин лишь пучил глаза и смотрел осуждающе.
Внезапно в кафе повисла тишина. Так резко, что, не урони кто-то из барменов столовый прибор на пол, не заметили бы. А звон услышала вся публика.
– Блин, Елдунов приперся, – прошептал Демид.
У входа братался со всеми и пожимал руки загорелый красивый шатен в дизайнерском бежевом пальто. Он что-то сказал, и толпа рассыпалась смехом.
Это был Леонид Борисович, заместитель директора по инновационной деятельности.
* * *– У-у-у, Елдунов… – протянул я.
Я оттирал салфеткой от стола каплю масла уже пару минут – с того момента, как он вошел. Леонид скинул пальто на чьи-то заботливые руки и медленно, как ледокол, продвигался внутрь кафе, похлопывая каждое подвернувшееся плечо.
– Только не к нам, пожалуйста, – взмолился Демид.
– Скажите на милость, – Жигулин сдвинул берет на затылок, – сколько господ, однако, собралось! Заметили?
Обстоятельства и погода располагали к тому, что в «Ультима Туле» набились все наши коллеги. Среди них я легко распознавал ученых и инженеров: они почему-то чурались устройств. Простая одежда, обычные механические часы – наручные или карманные на цепочке – и украшения из нержавейки и серебра.
А вот руководители, те были увешаны всем, что выпускал наш НИИ. Безвкусные снобы, облаченные в черный теквир [1]. Издалека они напоминали похоронную процессию. Одежда из адаптивной ткани со встроенными нитями, заряжаемыми от солнца, хотя его в нашем городе закрывал смог заводов. Эта ткань умела самоочищаться, но шуршала и выглядела как мусорный мешок. Начальство обожало умные аксессуары – они были в ушах, громоздились кольцами на толстых пальцах, а особым шиком считались некрасивые металлические очки с дополненной реальностью. Десятки устройств на теле – и в нем – знали о хозяине больше, чем он сам. Когда я оказывался рядом с группой управленцев, мой устаревший смартфон буквально сходил с ума, мгновенно определяя добрую сотню девайсов. Полоумные менеджеры будто разговаривали сами с собой, общаясь через гарнитуру с кем-то далеким, но не с тем, кто сидел с ними за столом.
А пуще электроники они любили цеплять на себя мерч родного НИИ. Шапки, шарфы, браслеты с гербом института. Особенно значки! Их нельзя было крепить к теквиру – проколы могли повредить ткань, – поэтому значки вешали на цепочку и носили на шее.
Эвакуировали нас регулярно. Сначала чертовы фанатики сообщали о заложенной бомбе, а через неделю руководство по этому поводу устраивало учения. Так мы всем НИИ и проводили время в «Ультима Туле» – то учебная эвакуация, то настоящая. И Михалыч верно подметил: ученых становилось меньше, а среди менеджеров появлялись новые лица.
– Вот кого турнуть бы в первую очередь… – Я уже тер стол голым пальцем.
– Блин, и чего твои электронные мозги их не заменят? – подколол Демид. – Раз такие полезные и умные?
– Для замены господ ИИ не нужен, – вздохнул Михалыч. – Господина заменит и ПАПИК [2], если научится спрашивать: «Какой статус?» Но на то должна быть воля господина повыше. Но тогда все пойдет вверх по цепочке, потому что будет… этот…