Саймон говорит
Максимально аккуратно и мягко, уложившись во все предписания делового этикета, я вывернулся из его хватки, подтянув запястья к груди, будто кролик сложил лапки. Поправил часы и ощутил под ними наждак гусиной кожи.
– А как же «Ферзь-88»?! Только я им и занимаюсь… Кому я его передам? – Я очень хотел, чтобы слова звучали уверенно, песней. Я тоже хотел улыбнуться. Но губы дрожали, голос дрожал. Я дрожал.
Мысль, что прямо сейчас я лишаюсь своей работы, проекта всей жизни, снесла все внутри ядерным взрывом. Уши заложило, по телу поползла болезненная волна жара, разум закрыло грибом из пыли и дыма.
Лицо Елдунова, эта коричневая восковая маска, морфировало, выдав подряд несколько выражений – озадаченности, недовольства, нерешительности, – и наконец остановилось на гримасе крайней озабоченности. Подходящий костюмчик для физиономии, когда дело касается плохих новостей.
– Ты же знаешь, как вышестоящее руководство отнеслось к последним испытаниям. Семен, ты подумай только: вы распылили морскую свинку на глазах министра инноваций. Я понимаю, что порой наука – это кровь, – замдиректора на миллисекунду ухмыльнулся и безуспешно попробовал найти ответную ухмылку на моем лице, – но покрывать ею всю площадь лаборатории, да еще на приемке… Если мы сами создаем себе такой имидж, то имеем ли право обижаться?
– Но это же показало, что квантовая телепортация возможна, – пробормотал я. – Мы разобрали Роберта на атомы: это не половина – процентов девяносто успеха! Немного не хватило информации, чтобы собрать его в конечной точке. И его атомы распределились по помещению.
Это было мягко сказано. Во время эксперимента всю лабораторию будто закрасили из баллончика, в котором была кровь Роберта. Ровный бурый пахнущий металлом слой, осевший в том числе и на очках приятной женщины-министра, вызвав у той истерику.
Я кашлянул в попытке скрыть рвотный рефлекс из-за воспоминания.
– Ага, а роботов-уборщиков оплатила кафедра, – проворчал Елдунов. – Хотя, в порядке дисциплины, стоило бы вычесть из твоей премии.
– А у меня есть премия? – вырвалось у меня.
– Да! И большая. Не видел ни разу? Может, потому что ты ни в один дедлайн не уложился и ни одного испытания успешного не провел? А я уже устал получать негативную обратную связь от инвесторов. Я в некомфорте!
– Это квантовая физика. – Я развел руками. – Тут успеха можно всю жизнь добиваться. Зато когда он случится – это уже переворот в науке. Жизнь всего человечества изменить может.
– Это у тебя романтика играет, Семен. Перевороты, человечество… а у меня кипиай и нормы выработки!
– Ну а как без романтики? Где еще ее искать, как не в науке?
– Дома ищи! С женой!
– Но вы же там, – я махнул рукой в сторону столиков, – сами говорили, что индустрия растет из юных умов, дешевого оборудования и энтузиазма. Гаражные стартапы, вот это все…
Замдиректора закусил губу и почесал ухо, щеки его подернулись болезненным румянцем.
– Семен, ты… – Голос Елдунова стал хриплым. – Это же я для позитивного подкрепления сказал. Ну ты-то взрослый человек. Экспертность имеешь, уж извини меня. Понимать надо!
– Понимать что?
– Да что наши разработки искусственного интеллекта – это огромный бизнес. Как атомная энергетика, как нефтедобыча. Еще в начале десятых, до того как все заговорили об этом, крупные игроки вкладывали ежегодно миллиарды долларов в разработку, а обратно получали в три раза больше! К таким вещам с холодной головой и строгим расчетом люди подходят.
Я внимательно изучил лицо замдиректора, и, кажется, он не врал. Впервые за все время, что я его знаю. Он в сердцах махнул рукой и присел на витрину, широко расставив ноги.
– Есть физики, а есть лирики, Семен. Вот только в современном мире физики, особенно теоретики, и есть лирики. Заметил, что все проекты твоих коллег свернули еще лет пять назад? Колонизация планет, темная материя, невидимые ткани, путешествия во времени… А вот «Ферзя» не трогали. Это потому, что я насмерть стоял за него на каждом совещании с руководством. Говорил, что квантовая телепортация перевернет всю индустрию такси, грузоперевозок, доставки. Но я не бог. Нам нужна практичность, практичность и еще раз практичность!
– Как «Марфа» или тот робот-футболист? – сыронизировал я.
– Да! Или как ложка, которая сама остужает чай и мешает суп. Или как летающее кресло – только сегодня с конвейера, «Магл» называется.
Неужели меня сошлют в ремесленники? Заниматься ложками да креслами?
– Ну так и чем буду заниматься? – спросил я. – Раз всю квантовую физику под нож пустили?
Замдиректора просиял: наконец-то неприятная часть разговора позади. Он оторвал вишенку от торта, вытащил из нагрудного кармана платочек и начал вытирать ягоду от крема, полностью сосредоточившись на этом нехитром занятии.
– О, Семен, тебе понравится! – сказал Елдунов вишенке. – Ты будешь заниматься, на секундочку, квантовыми вычислениями! Хай-энд! Это перспективно, релевантно, это очередная реперная точка твоей карьеры. Майлстоун, после которого…
– Но почему?! – перебил я. – Я же ничего не соображаю в квантовых вычислениях!
– В смысле – «не соображаю»? Вычисления какие? Квантовые. – Елдунов громко и с акцентом выделил это слово. – А ты физик какой? Квантовый! Где ты видишь противоречие?
– Я последние пятнадцать лет занимаюсь квантовой, – я передразнил акцент замдиректора, – телепортацией. А вычисления – это про сверхпроводящие процессоры на основе вентилей, процессоры электронных ловушек, процессоры нейтральных атомов, фотонные процессоры. Про кубиты, кутриты. Про квантовые отжигатели.
– Ну и? Вот видишь: ты вполне погружен в предметную область.
Елдунов поерзал и наконец-то перевел взгляд с вишенки на меня.
– Семен, ключевое качество наших сотрудников, за которое мы их ценим, – это проактивность и способность адаптироваться. Ти-шейп! Это ценности нашего института. Не просто ценности – требования! Специалист в нашем веке обязан быть гибким. Бери пример с Михаила Михайловича – какие названия придумывает! Так и ты: всякие эти зажигатели и ловушки изучишь на месте. Погрузишься, почитаешь, у коллег спросишь. Тренинг организуем. Думаю, что месяца хватит.
– Боюсь, тут и года не хватит, – возразил я.
– Я не хотел бы и на мгновение усомниться в твоих компетенциях. Иначе встанет вопрос о соответствии занимаемой должности. Придется стимулировать разными методами, в том числе непопулярными. А это, сам понимаешь, не нужно ни мне, ни тебе. Не забывай, что мы не противники, а соратники: в одной упряжке тянем большую науку и высокие технологии. Передний край! Край навылет, так сказать!
– Но я даже программировать не умею. Там же специфические алгоритмы и технологии, аппаратные ограничения. Там все другое.
– Эх, Семен, Семен. Еще одна ценность нашего института – это взаимовыручка и чувство локтя, дружный коллектив. Мы же одна большая семья!
Угу. Неблагополучная.
– Сядете вместе с твоим товарищем, Демидом, – продолжал Елдунов, – я оплачу ему переработки, а он быстренько научит тебя программировать.
– Быстренько научит?! Нельзя быстренько научить программировать! Да и Демид тоже наверняка ничего не знает о специфике квантовых технологий, о языках и библиотеках вроде Cirq или Qiskit.
– Тогда поднимем вопрос о компетенциях товарища Галкина в части наставничества. Я верю в Демида, он классный специалист. И если ему не хватит вовлеченности, то тем быстрее найдет новую работу, верно? Будем стимулировать.
– Звучит так себе, если честно.
Лицо Елдунова стало злым.
– Ты что-то перепутал, – едко сказал он. – Это не дискуссия. Я твой начальник. Высшего звена. И я тебе говорю, что проект «Ферзь» закрывается. А ты теперь на квантовых вычислениях. В новой ипостаси будешь приносить пользу родному институту. Я говорю – ты исполняешь. Понял?! – Замдиректора стукнул кулаком по витрине так, что лампочки в ней моргнули.
Леонид Борисович сложил кисти домиком, закрыл глаза и замолчал. Я слушал, как гудит рефрижератор, и сосущее под ложечкой чувство голода, мучившее меня все это время, начало растворяться. Сытость наполняла желудок, тело мое согревалось, а уши горели огнем.