Нечистые слова. От заговоров до мемов: как русский язык хранит историю

 
 
 
Уж мы сеяли ленок,
 
Ладо, ладо, сеяли ленок.
 
Уж мы будем полоти ленок,
 
Ладо, ладо, полоти ленок.
 
 
 
Исследователи славянских древностей Вячеслав Иванов и Владимир Топоров выдвигали гипотезу, что Ладо (или Лада) мог быть мифологическим персонажем, связанным с весенне-летними обрядами. Однако они же признавали: четких следов культа такого божества в народной традиции не обнаруживается.
  
Другой известный фольклорист Владимир Пропп прямо пишет, что считать Ладо однозначно славянским божеством научно необоснованно. По его наблюдениям, в народных песнях Центральной России «ладо» выступает просто как ритмическая вставка, которая не имеет никакого смысла, например: «Во поле береза стояла, ладо, ладо, стояла!»
В некоторых местных традициях, особенно в западнорусских губерниях, слово «ладо» могло употребляться как междометие, выражающее радость или призыв к веселью во время календарных праздников. В белорусских деревнях записаны обрядовые песни-веснянки с возгласами: «Ладо-ладо, пришла весна, ладо!»
В общем, если какой-то древний бог или другой мифологический персонаж с таким именем и существовал (а скорее всего, нет), то к XIX веку от него осталась лишь красивая песенная формула, которая сохранилась в весенних и свадебных обрядах от Курска до Архангельска.
  
Лукоморье: между реальной географией и сказочным миром
 
В литературном русском языке ударение в слове «лукоморье» правильно ставится на третий слог: «лукоморье», что зафиксировано всеми современными словарями. Хотя иногда в интернете можно встретить утверждения о существовании диалектного варианта с ударением на первый слог («лукоморье»), якобы восходящего к севернорусским говорам. Но такая форма является ошибочной и не соответствует реальным языковым данным. Благодаря пушкинским строкам в литературный язык вошла и закрепилась форма «лукоморье», образованная по аналогии с такими словами, как «приморье», «побережье» и так далее. Изначальное значение слова — «изгиб морского берега» (от «лука» — «изгиб» + море).
Упоминание лукоморья часто встречается в древнерусских источниках. В «Повести временных лет» лукоморье — это место обитания лукоморских половцев под предводительством хана Кобяка:
 
 
 
А того поганого Кобяка
 
Из полков железных половецких,
 
Словно вихрь, исторг из лукоморья, —
 
И упал Кобяк во стольный Киев,
 
В золотую гридню к Святославу…
 
 
 
В «Задонщине» в загадочное лукоморье бегут войска Мамая после поражения в Куликовской битве:
 
«Молвяше же ему фрязове: “Чему ты, поганый Мамай, посягаешь на Рускую землю? То тя била орда Заласкан. А не бывати тобе в Батыя царя. У Батыя царя было четыреста тысящь окованые рати, а воевал всю Рускую землю от востока и до запада. А казнил бог Рускую землю за своя согрешения. И ты пришел на Рускую землю, царь Мамай, со многими силами, з девятью ордами и 70 князями. А ныне ты, поганый, бежишь самдевят в лукоморье…”».
 
В первом случае речь о половцах, которые, по разным данным, жили то ли в Северном Приазовье, то ли в междуречье Дуная и Днепра. Во втором — о хане Золотой Орды, и бежал он, судя по всему, тоже куда-то на юг. Получается, что наше искомое место там? А как же северные говоры? При чем тут они? Более того, австрийский дипломат Сигизмунд фон Герберштейн в «Записках о Московии» помещает лукоморье и вовсе в низовья реки Оби:
 
«Лукоморья суть приморские лесистые местности; тамошние обитатели живут в них без всяких домов. Хотя составитель Дорожника сообщал, что весьма многие народы лукоморья подвластны государю Московскому, однако, раз вблизи находится царство Тюмень, государь которого — татарин и на их народном языке называется царем Тюменским, то есть царем в Тюмени, и он не так давно причинил большие уроны государю Московии, то вероятно, что эти племена, по причине соседства, подчинены скорее ему».
 
Так лукоморье — вполне реальное место, около моря? Да, но нет. Просто в фольклоре часто можно встретить слово в переносном значении — это некая далекая территория, которая находится «на краю света». Именно там и случаются чудеса. Например, в заговорах, особенно северных, лукоморье — это место обретения магической силы:
 
«Стану я, раб Божий, благословясь, пойду перекрестясь, из избы в двери, из ворот в ворота, на восток, на окиян-море. На море-окияне есть лукоморье, на том лукоморье стоит бел-горюч камень алатырь…»
 
На лукоморье находится мировое древо, священный камень алатырь, тут обитают мифические змей и Чудо-юдо, на ветвях сидит птица Гамаюн, вещающая судьбы. У старообрядцев-семейских Забайкалья бытовали представления о лукоморье как о далекой северной прародине, где жизнь течет по праведным законам.
Пушкин же упоминал лукоморье в прологе к «Руслану и Людмиле», судя по всему, опираясь именно на поморские образы. Няня поэта, Арина Родионовна, которая рассказывала маленькому Саше сказки, была родом из Санкт-Петербургской губернии — Русский Север совсем рядом.
  
Мара: загадочная хозяйка зимы и ночи
 
Представьте себе существо, которое одновременно и олицетворяет смерть, и обещает новую жизнь. Это Мара — пожалуй, самый противоречивый и живучий образ славянских поверий. Она же Морена, Марена, Морана. Этот образ сохранялся в народных верованиях очень долго, особенно в северных регионах России и у западных славян.
Само ее имя говорит о многом: оно родственно словам «смерть», «мор» и «умирать». Ученые связывают его с праславянским корнем *mor, несущим значение смерти. Этот изначальный мрачный смысл породил самые страшные ее черты в народных поверьях.
При этом в разных регионах к Маре относились по-разному. Например, в Полесье ее представляли в основном как ночного духа, который может напустить кошмары или даже задушить во сне. В других же местностях, скажем в Курской губернии, Мару считали существом женского пола, которое обитает в доме и ночью допрядает то, что оставлено недопряденным, причем путает и рвет кудель и пряжу. В Белгородской губернии ее почитали как злое существо, воплощающее саму смерть, которое может появиться ночью у окна и одним своим дыханием наслать болезнь.
Мара также могла подменить новорожденного, подкинув вместо него свое бесплотное дитя — «морок» или «замурочку». Так объясняли внезапную смерть младенцев или их болезни.
В архангельских и олонецких деревнях слово «мара» имело другое значение — так называли всякие обманчивые видения, миражи. Там даже говорили «не марь меня», то есть «не морочь мне голову».
Но вот парадокс: та же самая Мара, несущая страх и мор, становилась центральной фигурой обрядов, которые были призваны победить смерть. Речь о проводах зимы — всем известной Масленице, а точнее, масленичном чучеле, которое и символизировало нашу Мару-Морену.
  
Соломенную куклу наряжали — иногда в белое платье или даже в рубаху последнего умершего в селе, украшали лентами и яичной скорлупой. Затем ее торжественно выносили за околицу и уничтожали: топили в реке, сжигали или разрывали на части. Верили, что эта жертва обеспечит хороший урожай, защитит от пожаров и эпидемий, а девушкам обеспечит скорое замужество.
На Украине Мареной называли и купальское деревце, украшенное венками и лентами, которое потом разрывали и раскидывали по полям для плодородия.