Нечистые слова. От заговоров до мемов: как русский язык хранит историю
К XIX веку простые крестьяне уже не воспринимали Мару как могущественное божество. Скорее уж, как некоего мифологического персонажа, не совсем доброго, но и не абсолютно злого. Если посмотреть на записи этнографов того времени, то, скажем, в смоленских деревнях были специальные «мореные» места — обычно где-нибудь на окраине села, на заброшенных участках. Их старались обходить стороной, особенно ночью, чтобы не встретиться с Марой.
Любопытно, что сегодня, в эпоху увлечения неоязычеством, образ Мары часто упрощают, сводя его почти исключительно к ипостаси богини смерти. Однако ж Мара была необходимой частью великого круговорота, где умирание — обязательное условие нового начала. Ее ритуальное «убийство» весной было не концом всего, а залогом будущего возрождения.
Н — О
Навь: темный двойник нашего мира
В отличие от многих мифологических терминов, придуманных популяризаторами славянской культуры в XIX веке, слово «навь» — подлинное, древнее и пугающе емкое. Для славян это было не просто «царство мертвых», а иной, потусторонний мир, мир предков, теней и сил, враждебных живому. Причем он не просто существует где-то далеко, а постоянно соприкасается с нашей реальностью, особенно в определенные дни.
Само название говорит о связи со смертью. Ученые возводят его к общеславянскому корню *navь-, что означает «труп, покойник». Это слово было известно всем славянским народам — от польского, где есть Nawia, до собственно русского «Навь». Однако ж в разных регионах это понятие жило своей жизнью. В севернорусских и сибирских деревнях в заговорах от болезней можно было услышать: «Отпусти ты хворь во чисту Навь!» То есть Навь там воспринималась не как абстрактное царство мертвых, а как конкретное место, куда можно было отослать болезнь или несчастье.
Интересно, что в древних поверьях Навью называли не просто мир мертвых, а целое загробное царство, которым правил бог Велес. Где-то это место представляли как огромную зеленую равнину — пастбище, куда Велес направлял души, что со временем могли возродиться на земле. О пути в это царство хочется рассказать чуть подробнее.
Былинное название дороги из мира живых в мир мертвых — «Калинов мост». Происходит оно от слова «калить» (в смысле, что мост раскален докрасна). Отсюда же, кстати, и растение «калина» — у него красные, словно раскаленные, ягоды. Перекинут мост через реку Смородину, которая иногда называется Огненной. Смородина она тоже не от ягоды, а от слова «смрад». Короче, речка-вонючка.
В былине «Про Добрыню Никитича и Змея Горыныча» река эта огненная, смоляная, она же Пучай-река (возможно, потому, что кипящая река бурлит и вспучивается). Именно здесь, у моста и живет Змей Горыныч. Поэтому в некоторых сказках богатырь сражается с этим мифическим чудовищем именно на Калиновом мосту.
Вернемся же к Нави. В полесской традиции с этим миром связывали так называемых «навок» — это души некрещеных детей или те, кто умер неестественной смертью, то есть уже упоминавшиеся выше заложные покойники. Навки были особенно опасны в определенные периоды года, например во время русальной недели (она предшествует празднику Троицы) или в поминальные дни.
В некоторых селах Псковщины бытовало поверье, что навки могут «наваждать» — наводить морок, запутывать дороги путникам. В воронежских и курских говорах прилагательное «навейный» употреблялось в значении «бледный, мертвенный». Про человека, который выглядел нездорово, могли сказать: «Что-то он сегодня навейный такой». В этих же краях имелось выражение «навейная тоска» — состояние беспричинной грусти, которая накатывала во всяких зловещих местах: на заброшенных мельницах, у старых кладбищ, на перекрестках дорог.
Что же касается знаменитой триады «Явь, Правь, Навь», описание которой можно встретить в неоязыческих текстах, то, скорее всего, она, если так можно выразиться, новодел. Вообще, согласно этой концепции, Явь — видимый мир живых, Правь — мир богов и законов, а Навь — царство мертвых. Народные верования о Нави действительно послужили источником вдохновения для неоязыческих идей, в том числе для этой концепции из «Книги Велеса» (если что, книга эта — псевдоисторический подлог). Однако в академической среде историю про этот «тройственный союз» считают скорее поздней реконструкцией. Взгляды на мироустройство у наших предков были гораздо проще: славяне противопоставляли «тот свет» «этому», и все.
Науз: все у нас связалось в узелки тугие
Вера в магическую силу узлов — явление всемирное. Она существовала у вавилонян и ассирийцев, которые вешали на детей амулеты из ввязанных в узелки костей, у греков и турок. Были в ходу подобные суеверия и в Древней Руси, где такие колдовские узлы назывались «наузы». Так, князь Всеслав Полоцкий, если верить летописям, всю жизнь носил на голове особую повязку-науз, которую волхвы навязали ему по совету матери при рождении.
С наузами тесно связана ладанка — мешочек, в который зашивали кусочек мощей или «херувимский ладан». Кстати, предшественником ладанки был более простой амулет: узелком обвязывали целебные траву или коренья, уголь, соль, серу, засушенное крыло летучей мыши, змеиную кожу или головку. Носили такие наузы на шее и надевали, например, перед тем, как отправиться в дальнюю дорогу.
Были и другие формы «узелковой магии». Красную шерстяную нить повязывали на запястье, чтобы уберечь руку от «сглаза» и боли в суставах («чтобы не развихлялась»). Девять таких нитей на шее ребенка должны были предохранить его от краснухи. В Тверской губернии для защиты стада от волков на шею коровы, которая шла первой в стаде, вешали специальную сумку «вязло», она «связывала пасть» хищнику.
Наузы играли важную роль во всех ключевых моментах человеческой жизни: рождении, свадьбе и смерти.
Так, чтобы роды прошли легко, с родильницы снимали все узлы: расплетали косу, размыкали в доме все замки, выдвигали ящики. Если же процесс появления ребенка на свет затягивался, могли даже просить священника открыть Царские врата в церкви, символически «развязывая» путь для новой жизни. Новорожденного же, напротив, старались защитить наузами. Помимо крестильного креста — главного охранительного талисмана, — на шею ребенка часто вешали какие-либо лечебные амулеты.
Использовали наузы и на свадьбе, которая считалась крайне уязвимым для порчи событием. В некоторых местностях, наряжая невесту, накидывали на нее рыболовную сеть или просто опоясывали длинной нитью со множеством узелков. Считалось, что колдун или ведьма смогут навести порчу, только распутав все эти узлы. Вероятно, с этим же связана примета, что ходить без пояса грешно.
Что касается ухода в мир иной, то и здесь было место наузам. Если умирающий мучился перед смертью, для облегчения его страданий в доме отпирали все замки, двери и сундуки, даже приподнимали одну половую доску. Естественно, и на самом человеке не должно было остаться ни одного узла.
Однако сила науза была обоюдоострой. Тот же узел, что давал защиту, в руках колдуна превращался в оружие. Завязанный знающим человеком узел «с приговором тайных слов» привлекал болезни и беды, мог лишить мужской силы.
За создание наузов даже можно было попасть под суд и пытку. В 1677 году в Олонецком уезде был допрошен с пыткой бобыль Калина Ортемьев, у которого нашли «травы, коренье, табак, кости жженые с воском, змея и летучие мыши». В 1680 году крестьянина Игнашку (Игнатку) Васильева били батогами за то, что у него на шее вместе с крестом был завязан узелок с «кореньком» и травкой. На допросе выяснилось, что корень, называемый «девятиной», носили от сердечной скорби, а трава была от лихорадки. Хоть власти признали эти средства безвредными, суровое наказание все равно последовало.
Церковь на протяжении столетий вела непримиримую борьбу с наузами, видя в них пережиток язычества и «бесовское обаяние». Проповедники называли ношение наузов «поганским делом» и «13-м мытарством», через которое проходит грешная душа. В «Слове о злых дусех» (текст XII века, приписываемый ростовскому епископу Кириллу) автор горько сетует: «А мы ныне хотя мало поболим… то оставляем Бога — ищем проклятых баб-чародеиц, наузов и слов прелестных слушаем». Митрополит Фотий в 1410 году в послании к новгородцам наставлял: «Учите, чтобы… лихих баб не принимали, ни узлов, ни примовленья». Стоглавый собор 1551 года, а позже и царские грамоты (например, 1648 года) осуждали обычай приглашать волхвов и знахарей, которые «над больными и над младенцы чинят всякое бесовское волхование».
