Одиночка. Том VI (СИ)

Иру он не трогал, и я не знал, хорошо это или плохо.
К исходу третьего часа я твёрдо решил: если этот голос не научится затыкаться хотя бы иногда, я найду способ выковырять его из головы.
Хоть той же палкой, прямо через ухо!
«Раздражаешься? — раздалось в черепе. — Отлично. Значит, я работаю правильно. Раздражение — это реакция живого сознания на то, что ему не нравится. Нежить не раздражается. Камни не раздражаются. Ты раздражаешься. Следовательно, ты ещё жив. Я — твой индикатор жизнеспособности. Будь благодарен».
  
— Благодарю, — прошипел я сквозь зубы.
— Кому? — Аранис не обернулся, но голос его был настороженным.
— Себе. Внутренний диалог.
— У тебя странные внутренние диалоги.
— У меня странная жизнь.
— Это, — эльф обвёл рукой серое мёртвое пространство вокруг, — я бы назвал не «странная», а «патологическая». Но «странная» тоже подходит.
Пейзаж постепенно менялся. Плоская равнина за озером сменилась холмистой местностью, но холмы были неправильными: слишком острые, слишком высокие, с углами, которых у холмов быть не должно. Они торчали из земли, как сломанные зубцы пилы, и между ними петляли узкие проходы, заваленные каким-то мусором.
«Вот, — голос в голове подобрел, как будто собака учуяла вкусное. — Смотри внимательно. Этот холм справа — он не из этого слоя. Он из более глубокого. Видишь, какой камень на срезе полосатый? Это не порода. Это наслоения. Каждый слой — отдельный мир, сжатый и спрессованный, как пудинг. И на каждом слое — свой мусор. Чем глубже слой, тем древнее мусор».
Я посмотрел на срез холма. Действительно — камень был полосатым, но не таким, как обычный осадочный: полосы были разных цветов и разных текстур, и некоторые из них содержали… предметы. В одной полосе торчал обломок меча. В другой — что-то, похожее на колесо. В третьей — кость, слишком большая для любого известного мне животного.
— Аранис, — окликнул я. — Эти холмы — они не геологические, да?
Он остановился, огляделся, и его взгляд задержался на срезе ближайшего холма.
— Нет, — сказал он тихо. — Это слои. Разные миры, спрессованные вместе. Я говорил: это место — свалка.
«Он сообразительный. Для ушастого надменного идиота».
— Ага, — буркнул я в ответ на голос, тут же осекся и добавил вслух: — Я имею в виду, я тоже так думаю.
Аранис бросил на меня взгляд, но не стал спрашивать. Мудро.
Мы двинулись дальше, и проходы между холмами становились всё уже. Аранису с Ирой на плече приходилось идти боком, а Жигано — вообще проскальзывать боком. Я шёл нормально, но лишь потому, что был меньше их обоих — единственный раз, когда мой рост оказался преимуществом.
И, наконец, Тишина вдруг замолчал.
Просто замолчал. Без предупреждения, без прощальной язвительности. Тишина в голове стала абсолютной, как будто кто-то выдернул штепсель. И эта тишина была настолько непривычной после непрерывного потока комментариев, что я физически вздрогнул.
— Что-то не так? — Аранис остановился.
— Тишина… замолчал.
— Тишина всегда здесь молчит.
— Не та тишина, а которая в голове.
Он медленно повернулся ко мне. Выражение его морды было… ну, скажем так, неподвижным, но я видел, как его пальцы на рукояти клинка побелели.
— Твоя… внутренняя… сущность… замолчала?
— Да.
— Почему?
— Не знаю. Это первый раз за…
И тут я понял. Тишина замолчал не потому, что решил поступить благородно. Он замолчал потому, что почувствовал что-то. Что-то, что заставило его, сущность, которую нельзя испугать, потому что она и есть страх, замолчать.
«Тихо, — раздалось в голове, и на этот раз в голосе не было ни капли насмешки. — Впереди. Сорок метров. Не ходи туда».
— Что там? — спросил я.
«Не знаю. И именно поэтому не ходи. Я чувствую… отсутствие. Не пустоту — пустота понятна, пустота мой дом. Это другое. Это дыра в пустоте. Место, где даже „нет“ — слишком много».
Мы стояли в узком проходе между двумя слоями миров, и впереди, примерно в сорока метрах, проход расширялся, образуя небольшую пещеру. Из пещеры не шло никакого света, никакого запаха, никакого звука. Ничего.
— Аранис, — сказал я вслух. — Там что-то есть. Мой… внутренний эксперт говорит, что лучше обойти.
— Твой внутренний эксперт — это сущность, которая пыталась тебя поглотить, — напомнил он сухо.
— Да. И именно поэтому, когда он говорит «там опасно, обойди», я склонен ему верить. Это как если бы огонь сказал: «не трогай, горячо». Огонь не лжёт о температуре.
Эльф посмотрел на пещеру. Потом на меня. Потом снова на пещеру. Его взгляд был оценивающим — не испуганным, а именно оценивающим, как будто он рассчитывал расстояние, время и вероятность того, что «обойти» закончится лучше, чем «пройти».
— Шрамы? — спросил он.
Я посмотрел на картограмму. Синие линии вели… прямо в пещеру.
— Прямо туда, — вздохнул я.
— Значит, нам туда нельзя, — Аранис закатил глаза. Первый раз за всё время, что я его знал, он закатил глаза. По-настоящему, по-человечьи. — Эти шрамы сами по себе опасны. И если они скапливаются в одной точке, значит, там что-то серьёзное!
«Я же говорил: он сообразительный. Для мебели».
Ага. Эльфийский капитан очевидность.
— Снова говоришь, — прошипел я.
— Снова кому? — Аранис был уже на грани.
— Себе!
Мы обошли пещеру. Это заняло двадцать минут, потому что проходы между холмами не были созданы для обхода конкретных точек: они создавались хаотично, и каждый обход означал дополнительный километр петляний. Но через двадцать минут мы вышли на другую сторону, и шрамы здесь снова шли вперёд, параллельно тому направлению, в котором лежала пещера.
Тишина в голову вернулся почти сразу после того, как мы отошли.
«Ну вот. Обошли. Ты доволен? Потратил двадцать минут на обход того, что можно было пройти за тридцать секунд. Эффективность — не твоё сильное качество».
— Зато живой, — ответил я мысленно.
«Доказательств нет. Пока».
Я проигнорировал его и посмотрел вперёд. Примерно в двухстах метрах от нас холмы заканчивались, и за ними открывалось пространство, которое заставило меня остановиться.
Равнина. Но не серая, не мёртвая — другая. Зелёная.
Нет, не зелёная в нормальном смысле. Болезненно-зелёная, как будто кто-то вылил на землю ведро флуоресцентной краски. Трава, если это была трава… росла густо, но каждая травинка была неправильной: слишком толстой, слишком короткой, с утолщениями на концах, похожими на капли. Между травой росли… цветы? Нет, не цветы.
Сферы. Мелкие, размером с кулак, полупрозрачные, светящиеся изнутри тем же нездешним зелёным светом.
А над этим полем висело небо.
Не серое. Не мёртвое. Небо. С облаками. Облака были зелёными — естественно, какими же ещё, — и они двигались. Медленно, лениво, но двигались. Они плыли по небу, как будто кто-то вспомнил, что небо должно дышать, и включил эту функцию.
«О, — голос в голове стал совсем другим. Не насмешливым, не язвительным, а задумчивым, почти печальным. — Это… знакомо».
— Знакомо? — я мысленно навострился.
«Это место. Я был здесь. Не в этом слое — в более раннем. Когда меня ещё не назвали Тишиной. Когда я был… чем-то другим. Чем-то большим. Этот зелёный свет — он был моим… моим…»
Голос оборвался. Впервые не замолчал, а именно оборвался, как будто на середине слова кто-то нажал паузу.
— Чем? — настаивал я.
«Не помню. Это было давно. Так давно, что „давно“ — недостаточно точное слово. Это было… до. До слоёв, до свалки, до всего. И это было красиво. Не так, как понимает красоту твой эльф: не „правильно“, не „гармонично“. Просто — красиво. Как будто мир сам не знал, что он красивый, и это незнание делало его ещё красивее».
  
Я посмотрел на зелёное поле и вдруг понял, что чувствую то же самое, что чувствовал Тишина. Не воспоминание: я здесь не был. Но отголосок. Эхо чего-то, что существовало до того, как это место стало свалкой. И это эхо было… тёплым.