Одиночка. Том VI (СИ)

Мозг мгновенно скомкал эту информацию в конкретный, отвратительный вопрос.
— А если система в такой компании вдруг велит кому-то из нас убить остальных участников? Ибо штраф — смерть, — выпалил я, ощущая холодный ком в животе.
Игнатий Сергеевич усмехнулся. Не саркастически, а с легким, почти профессиональным удовлетворением.
— В теории такое возможно. На практике — маловероятно. Система внутри «Высших Разломов» склонна к созданию кооперативных, а не конфликтных сценариев. Она тестирует адаптивность групп, не их самоуничтожение. Но даже если подобный приказ появится… — он сделал паузу, давая словам вес. — Я способен его отменить.
  
Я охренел ещё сильнее. Просто физически ощутил, как сознание спотыкается на этом утверждении.
— Отменить… системное задание? — пробормотал я, не веря. — Это вообще возможно?
— Для большинства — нет. Для моего класса, в определённых условиях и с определёнными затратами — да, — пояснил Игнатий, складывая пальцы как будто в демонстрации тонкого инструмента. — «Белая Сова» не просто получает информацию. Она может, в ограниченном объёме, вмешиваться в её поток. Формировать запросы на пересмотр. Это не управление, это… арбитраж. Высокоуровневый диалог. Цена такого вмешательства для меня велика, но она гарантирует, что группа не будет разрушена внутренним противоречием системы.
В голове загорелась красная лампочка. Если он может отменять задания, значит, может и создавать их? Или хотя бы влиять на их содержание?
— Это делает вас не просто наблюдателем, а… администратором внутри системы, — медленно произнес я.
— Не администратором. Скорее, судьёй, — отрезал Игнатий, и в его глазах появилась тень, которую я не мог интерпретировать. — Но мои возможности имеют жесткие границы. Я лишь предоставляю иммунитет от наиболее очевидных системных ловушек.
— Значит, вы будете внутри с нами? — спросил я, уже предчувствуя ответ.
— Нет, — ответил он без колебаний. — Мое присутствие внутри «Высшего Разлома» невозможно. Моя связь с источником требует определённой… стабильности окружающего пространства. Аномальная реальность Разлома блокирует мои основные возможности. Я буду осуществлять поддержку и мониторинг из внешнего командного центра, расположенного в безопасной зоне на границе аномалии. Внутри вы будете автономны. Но мой канал для арбитража останется открытым.
Всё это звучало как чёткий, продуманный план. Но один вопрос продолжал сверлить меня изнутри.
— Почему Система допускает такое вмешательство?
Игнатий взглянул на меня долгим, оценивающим взглядом.
— Потому что она живой организм. Внутри нас.
  
Глава 4
 
Он отпустил меня без дальнейших объяснений. Эти последние слова — «живой организм внутри нас» — повисли в тихом кабинете не разгадкой, а новой, более плотной пеленой тумана. Они не прояснили, а окончательно сместили всю картину.
Система — не внешний инструмент, не инопланетный артефакт и не божественная кара. Она — паразит? Симбионт? Часть чего-то большего, что уже давно стало частью нас самих?
Игнатий Сергеевич явно сказал всё, что собирался. Его остекленевший, отстранённый взгляд ясно давал понять: сеанс окончен. Я молча кивнул, поднялся и вышел, ощущая тяжесть не столько новой информации, сколько её бездонности. Каждый полученный ответ рождал три новых вопроса, каждый просвет в тумане открывал за собой ещё более непроглядную глубину.
И… чёрт, если Игнатий мог с ней «разговаривать», то кем она была?
Голосом? Иммунной клеткой? Раковой?
Мысль о том, что я только что общался не с человеком, а с чем-то вроде посредника между человечеством и вселившейся в него чуждой жизнью, стопорила весь мыслительный процесс.
«Да твою мать… как он это делал? Кто такая Система?»
Дверь захлопнулась за мной с тихим щелчком. Тишина коридора после насыщенного пространства кабинета давила на уши. Я шёл, почти не видя путь, сжав в кармане костюма кулаки.
«Живой организм внутри нас».
Эта фраза не хотела укладываться в голове, она была как осколок, который режет, какой стороной ни пытайся его повернуть.
Если система — часть нас, то «Высшие Разломы» были не вторжением извне, а чем-то вроде внутреннего кровоизлияния, прорывом этой «плоти» наружу. Или, что хуже, хирургическим разрезом, сделанным ею самой для каких-то собственных целей.
Мы, системные охотники, были тогда не солдатами на границе миров, а чем-то вроде антител или, что более вероятно, — питательной средой. Лабораторными крысами, чьи реакции эта сущность изучала, подкармливая нас силой в обмен на участие в эксперименте.
Всё, что я знал о мире, рушилось под тяжестью этой догадки. Магия Системы, монстры, разломы — всё это было не набором правил новой реальности, а симптомами. Признаками того, что человечество было колонизировано чем-то настолько глубоко и тотально, что даже самые могущественные из нас, вроде Игнатия, были лишь более продвинутыми носителями. Его «диалог с источником» звучал теперь не как сверхспособность, а как форма шизофрении, где один голос в голове убедил остальные, что он — Бог.
Коридор вывел меня во вспомогательный атриум, где из-за кадки с искусственной пальмой — да-да-да, именно пальмой! — на меня смотрели двое. Крог Дмитрий опирался о стену, сложив на груди руки. Рядом, словно тень, стояла его сестра Катя, её взгляд был острым и мгновенно сканирующим. Они не случайно здесь оказались. Они ждали.
Машина, чёрный внедорожник с глухими стеклами, стояла на паркинге. Мы сели. Дима за рулем, Катя рядом с ним, я на заднем сиденье, в тени. Двигатель заурчал, и это был единственный звук, который казался реальным в тот момент: низкий, механический, неоспоримый.
Дима попытался начать.
— Игнатий много не говорит, но когда говорит… это обычно меняет картину.
Он смотрел на меня в зеркало заднего вида, его глаза сейчас были осторожными, почти мягкими. Он видел состояние. Катя молчала, но её присутствие было таким же плотным, как туман в кабинете Игнатия Сергеевича. Она наблюдала. Они оба ждали какой-то реакции, слова, взрыва, чего угодно — знака, что я ещё функционален.
Я не сказал ничего. Слова были кусками бетона в горле.
Любая попытка произнести что-то превращала мысль в бессвязный шум, в тот хаос, который теперь был миром. Дима продолжал, пытаясь нащупать хоть какой-то контакт:
— Если ты теперь знаешь больше… это может быть опасно. Я состою в совете, не в основном, но всё же…
Я закрыл глаза. Не чтобы показать, что не слушаю, — просто чтобы прекратить поток. Свет фонарей, проникающий через стекло, резал даже через закрытые веки. Я не пытался думать. Я попытался просто захотеть уснуть.
Сделать это здесь, сейчас, в движущейся машине, между двумя людьми, которые были ближе всего к тому, что можно назвать друзьями, в этом новом мире. Захотеть, чтобы сознание отключилось, чтобы эта тяжесть, этот осколок в мозгу растворился хотя бы на несколько часов.
Мы ехали молча почти весь путь. Димa пытался вкидывать осторожные вопросы, как пробные шары:
— Что он сказал про Барановых?
— … м-м-м.
— Ты теперь в курсе про Совет?
Я отвечал односложно или просто мычал что-то невразумительное, глядя в тёмное окно. Его попытки были похожи на стук по бронебойной броне: глухой бесполезный звук. Катя, к моему удивлению, не вмешивалась. Она просто сидела, погружённая в свой телефон, но я чувствовал, что это погружение было фальшивым. Она слушала каждое моё дыхание.
Приехали к особняку Крога. Дима вырулил и заглушил двигатель.
— Ну, ты как… — начал он, оборачиваясь. — Может, чаю? Или чего покрепче?
  
— Дима, спасибо. Но сейчас — нет. Я просто… мне нужно переварить.
Он хотел что-то добавить, но лишь вздохнул и махнул рукой:
— Ладно. Но если что — звони. Кажется мне, что Игнатий Сергеевич тебя знатно запарил.
Я дошёл до двери своей комнаты, уже доставая ключ, когда услышал мягкие шаги за спиной. Катя. Она подошла так близко, что я почуял её запах: какой-то резкий, почти химический, как будто она пользовалась не обычным парфюмом, а чем-то из арсенала лаборатории.