Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана
«Ходите повсюду и постоянно наблюдайте, подмечайте и обдумывайте обстоятельства и поведение людей, когда они говорят, ссорятся, смеются или дерутся; поведение самих участников и реакцию зевак, которые их разнимают или просто смотрят, — советовал он. — И зарисовывайте это беглыми штрихами в маленькой книжечке, которую вы всегда должны носить с собой… ибо формы и положения предметов столь бесконечны, что память не способна их удержать; храните эти наброски как своих наставников и учителей».
За картинами, изобретениями и озарениями да Винчи скрывалась огромная невидимая масса — как подводная часть айсберга. Пусть эксперты и сетуют на ужасный почерк да Винчи, мы — спустя более пятисот лет — не перестаем поражаться, на какую глубину он погружался даже в простейших вопросах. А ведь у нас есть лишь часть того, что он создал; добрых две трети его записных книжек даже не дошли до наших дней.
На склоне лет Марк Аврелий размышлял о важнейшем уроке, усвоенном от учителя философии Рустика [216]: «читать тщательно, не довольствуясь мыслями вообще» [217]. Да Винчи, похоже, даже не знал, что значит «довольствоваться».
Он не признавал полумер в познании. Пытливость заставляла его идти в понимании предмета как можно дальше. Поверхностное знание было для него неприемлемо.
Как должно быть неприемлемо и для нас.
Если мы хотим в чем-то разобраться, мало прочесть одну книгу по теме. Нужно прочесть все, что удастся найти. Мы не ограничиваемся одним вопросом или одним специалистом — мы хотим разыскать всех доступных знатоков и задать им все вопросы, на которые они согласятся ответить. Мы не просто смотрим на то, что перед нами; мы исследуем самые отдаленные уголки, все грани, под всеми углами.
Мы выслушиваем и тех, с кем согласны, и тех, с кем не согласны. Мы должны идти в мир за реальным опытом.
Разве не так поступил аболиционист Томас Кларксон? Он считал рабство злом и написал убедительное эссе на эту тему. Но затем он осознал: если он хочет действительно что-то изменить, ему нужно по-настоящему понять рабство как бизнес, как логистическое предприятие, как набор культурных установок, которые люди передавали из поколения в поколение на протяжении тысячелетий. Его первым наставником стал издатель Джеймс Филлипс. Он не просто заинтересовался антирабовладельческим эссе Кларксона, но и ввел Томаса в круг аболиционистов. Филлипс познакомил Кларксона с квакерами, которые раньше всех начали работать на этом поприще, с Грэнвиллом Шарпом, юридическая деятельность которого помогла запретить рабство в Британии, и Олаудой Эквиано, блестящим писателем и мыслителем, который, вероятно, стал первым освобожденным рабом, встреченным Кларксоном. Познакомил и с Джеймсом Рамсеем, врачом и священником, который лечил рабов на невольничьих судах, а также давал им приют в своем доме и церкви на Сент-Китсе — острове, усеянном тогда сахарными плантациями.
Затем Кларксон впервые посетил невольничий корабль, пришедший в Англию через Массачусетс и Гану. То, что он увидел, — нечеловеческие условия, цепи и решетки — наполнило его «унынием и ужасом», воспламенившими, по его словам, «огонь негодования». Но теперь этот гнев подпитывался реальными фактами, и Кларксон хотел большего. Он поставил цель поговорить со всеми, кто бывал в Африке. Расспрашивал их, фиксируя сказанное в записных книжках. Перебирал бумаги в таможне, корпел над судовыми ролями [218] и судовыми журналами. Изучал протоколы судебных заседаний и страховые документы.
Кларксон часто засыпал над бумагами, обложившись материалами исследований. Но к концу этого периода, длившегося несколько лет, никто не знал о работорговле больше, чем Кларксон — он был осведомлен лучше, чем многие работорговцы и те, кто их финансировал, поскольку ужас, который они творили, во многом требовал сознательного неведения.
Нельзя решить проблему, которую вы не понимаете. Нельзя стать лидером в той области, в которую вы не погрузились. Вы должны спуститься в кроличью нору. Вы должны наброситься на тему со всех сторон. Вы должны копать глубоко.
«У меня есть преимущество: я знаю, как трудно по-настоящему что-то познать, — объяснял Фейнман в одном интервью. — Как тщательно нужно проверять свои эксперименты. Как легко ошибиться и одурачить самого себя. Я знаю, что означает знать что-то, и поэтому я вижу, откуда они берут информацию, и не могу поверить, что они смеют утверждать, будто что-то знают. Они не проделали должной работы. Они не выполнили нужных проверок. Они не проявили необходимой тщательности».
Глупцу просто лень прикладывать столько усилий.
Легенда джаза Майлз Дэвис не просто ходил по клубам слушать музыку. «Я шел в библиотеку и брал партитуры всех этих великих композиторов: Стравинского, Альбана Берга, Прокофьева. Я хотел видеть, что происходит в музыке вообще», — объяснял он. Во всей музыке. В старой. В новой. У великих. У чудаков. «Знание — это свобода, а невежество — рабство, — говорил он, — и я просто не мог поверить, что кто-то может находиться так близко к свободе и не воспользоваться ею».
Все это в нашем распоряжении. Воспользуемся ли мы этим?
Братья Райт открыли секрет полета не в момент внезапного озарения — за этим стояли бесчисленные часы наблюдения за птицами в воздухе. «Мы не могли отделаться от мысли, что они просто парочка чокнутых, — вспоминал один житель Китти-Хока. — Они часами стояли на пляже и просто смотрели, как летают, парят и пикируют чайки». Они даже наблюдали за тем, как падает и планирует на землю листок бумаги — снова и снова.
Блокноты Уилбура пестрят зарисовками птиц, наблюдениями о различиях в технике полета у разных видов, замечаниями о том, как погода влияет, по-видимому, на их способность летать. Там полно рисунков и заметок, как различные конструкции вели себя в построенной ими аэродинамической трубе. Разумеется, другие люди тоже замечали детали птичьего полета, но никто не погружался в это так глубоко, никто никогда не проводил столько времени, пристально изучая механику полета и крыла.
В этом вся разница.
Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, но затем лицом к лицу [219]. Один лишний взгляд, один лишний час наблюдения за птицами, одно лишнее вскрытие, еще одна книга, еще один ракурс, еще одна попытка осмыслить — именно это «лишнее» становится необходимым.
Не жалейте времени.
Всегда можно узнать больше.
Всегда есть что-то новое.
Ищите это.
Копайте глубже.
Не попадитесь на удочку
Было время, когда известный баскетболист Кайри Ирвинг не сомневался, что Земля плоская. Насмотрелся всякой всячины в интернете и уверовал.
«Говорю вам, это же прямо у нас под самым носом, — заявлял он, имея в виду ученых, утверждающих, что Земля круглая. — Нам лгут». Мало того, Ирвинг начал сомневаться и в том, что Земля вращается вокруг Солнца.
Неудивительно, что позже Ирвинг повелся на сетевую болтовню о вакцинах и отказался делать прививку от COVID-19 во время пандемии. Это решение стоило ему большей части сезона в NBA. Вслед за этим он клюнул, пожалуй, на одну из самых древних и мрачных теорий заговора — идею, что миром правят евреи, — порекомендовав нелепый и чудовищный антисемитский фильм Рональда Далтона и ролик любителя конспирологических теорий Алекса Джонса. Когда же его попросили отречься от антисемитизма, Кайри ответил: «Я могу отбросить любой ярлык, который вы на меня вешаете, потому что я занимаюсь самообразованием. Я знаю Оксфордский словарь».
Ну, тогда вопрос исчерпан.
Беда не в том, что Кайри Ирвинг туп. Многие люди тупы — и живут себе припеваючи. Беда в том, что Кайри Ирвинг настолько убежден в своем уме — что он умнее всех на свете, — что это делает его легкой мишенью. Мишенью для любого бреда. Для экстремистов. Для теорий заговора. Для мошенников.