Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана

Не потому ли его пришлось убить? Не был ли он слишком хорош для этого мира? Пуля убийцы, выпущенная фанатиком, парализованным страхом перед идеей расового равенства, сразила Линкольна 14 апреля 1865 года, всего через несколько дней после того, как он добился принятия поправки к Конституции [273] и навсегда убил рабство в Америке [274]. Он вел сражения четыре года, но, что важнее, он изменил общественное мнение — двинул человечество вперед, к справедливости.
  
«Так и не наступило время, когда Авраам Линкольн отказался бы от роли политика, — писал его биограф Уильям Ли Миллер. — Будучи политиком всю жизнь, он реализовал высший нравственный потенциал этой роли». Карл Маркс, писавший в годы войны, поражался невероятной траектории жизни этого человека — каким ярким светом во тьме она была. «Новый Свет никогда не достигал большего триумфа, нежели эта демонстрация того, — писал он, — что обычные люди доброй воли могут совершать подвиги, которые в Старом Свете были под силу только героям!»
Линкольн был — и это не преувеличение — человеком цельным. Дисциплинированным. Смелым. Справедливым. И прежде всего, мудрым. Говорят, что ни один человек не бывает героем для своего лакея, и все же ближайшие помощники Линкольна, видевшие его в быту, чтили его память до конца своих дней. Они — как и его друзья, и даже многие враги — считали, что он был одним из величайших людей в истории.
Что определяло этого человека? В чем заключалось его величие? Не во внешнем блеске, а в особой нравственной мудрости, философском складе души, который не просто помогает человеку пережить огромную личную трагедию, а позволяет затронуть сокровенные струны в душах других людей.
Линкольну удалось самое трудное: принести эту мудрость в мир. Свое величие он поставил на службу добру, на службу добродетели.
Когда он истекал кровью в комнате через дорогу от театра Форда, лежа по диагонали на кровати, на которой не помещался из-за роста, именно Стэнтон — человек, который так в нем ошибался, — произнес слова, ставшие самой точной эпитафией: «Теперь он принадлежит вечности».
Впрочем, как продолжают спорить ученые, возможно, он сказал: «Теперь он принадлежит ангелам» [275].
Так или иначе, он принадлежит нам — живем ли мы в Америке или на Кавказе, сейчас или десятилетия спустя.
Он — пример для подражания. Идеал, к которому стоит стремиться.
Линкольн обладал редчайшим даром человеческой мудрости — сплавом доброты и величия. И это было не историческим мифом, а явью. Эта мудрость ходила по земле. Во времена продажности и насилия она уцелела в жерновах юридической карьеры и политики, пережила амбиции, страдания и неудачи.
Он был живым воплощением четырех добродетелей.
Мужественный. Дисциплинированный. Справедливый. Мудрый.
Сочетание небесное — и все же достижимое.
Пример Линкольна перед нами. Быть может, нам никогда его не достичь, но мы никогда не должны оставлять попыток приблизиться.
  
Задействуйте эмпатию
 
Она поняла все только после того, как сама оказалась на месте животных.
Тэмпл Грандин увидела причину только потому, что ей хватило неравнодушия полезть прямо к коровам.
Животные упирались и отказывались заходить в коридор для вакцинации. Скотоводы хотели применить силу, но у нее была другая идея. «Для меня самым очевидным шагом было забраться внутрь коридора, — объясняла она. — Я знала: чтобы понять и решить проблему, я должна увидеть все с точки зрения коровы». Оказалось, что болтающаяся цепь билась о металлические створки, пугая животных и причиняя им ненужные страдания во время рутинной медицинской процедуры.
У Тэмпл Грандин аутизм. И при этом она известна своей эмпатией, особенно по отношению к животным. Именно Грандин изобрела ограничительное устройство, которое значительно снизило стресс у коров на перерабатывающих предприятиях. Именно Грандин обратила внимание на множество неочевидных деталей — на игру света, шум и другие ранее игнорируемые факторы, — которые вызывали у животных страх и беспокойство. Устранив эти раздражители, она сделала жизнь коров лучше.
Немецкое слово «умвельт» означает восприятие мира живым существом. Каково это — быть человеком, белым медведем или мокрицей? Каждый жизненный опыт уникален, и мы почти всегда даже не подозреваем о существовании иных миров, которые для кого-то или чего-то составляют целую вселенную.
Это элементарное любопытство. Разве можно не хотеть узнать, как это — быть кем-то другим?
Грандин поняла, что видят коровы, с помощью простой фотокамеры. «Коровы, собаки и большинство животных — дихроматы, — объясняла она. — Они видят синий и желтый цвета, но невосприимчивы к красному. Зато контрастность они воспринимают лучше нас». Сделав несколько черно-белых снимков, она приблизилась к умвельту коров и вдруг поняла, почему их могут пугать самые обычные вещи — шланг на земле или тень.
«Я была одной из первых, кто заметил, что скот боится мелочей, на которые мы обычно не обращаем внимания», — заметила она, пожав плечами, хотя речь шла о настоящем прорыве в защите животных. Но опять же, дело не в том, что она заметила. Дело в том, что ей было не все равно — и именно поэтому она заметила.
Эмпатия требует мужества — будь то шаг в коридор для скота или разговор с тем, с кем вы не согласны. Дисциплины — чтобы держать в узде собственные эмоции. Справедливости — чтобы по-настоящему отстаивать не только свои, но и чужие интересы. Мудрости — любопытства, чтобы исследовать, и здравого смысла, чтобы превратить информацию в понимание.
Возможно, величайшим даром Линкольна была именно эмпатия. Он ненавидел рабство. Почти вся его политическая карьера строилась на противостоянии экспансии рабовладельческих сил, захвативших страну и предавших фундаментальные принципы, на которых та была основана. И все же… казалось, он прекрасно понимал, почему рабовладельцы думали и действовали именно так.
Он понимал их вину, их страх. Он пытался представить, каково это — когда вся твоя экономика и твое самосознание строятся на одном-единственном институте; каково это — всю жизнь находиться под шквалом пропаганды и лжи со страниц газет и церковных кафедр. Что это делает с человеком? Он понимал, что рабство «весьма притягательно для беспечных и легкомысленных юнцов», — это форма власти, которая кружит голову, и неоспоримого доказательства богатства. Он понимал, что выгоды этой системы искажали саму реальность, в которой жили южане.
Но эта эмпатия не означала, что он принимал их логику или прощал их преступления, ведь он не менее долго и напряженно размышлял о том, каково это — быть собственностью другого человека, когда плоды твоего труда отнимают у тебя лишь из-за цвета кожи. «Я и сам был рабом», — говорил Линкольн о своем жалком, каторжном детстве, когда отец не жалел розог. Ему не грозила продажа вниз по реке [276], но он знал, что такое несправедливость.
Во время войны интерес Линкольна к опыту чернокожих американцев позволил ему задействовать мощь черного населения — и духовную, и физическую. «Негры, как и другие люди, руководствуются мотивами, — говорил он, объясняя логику и Прокламации об освобождении, и Тринадцатой поправки. — Почему они должны что-то делать для нас, если мы ничего не делаем для них? Если они рискуют жизнями ради нас, ими должен двигать сильнейший мотив — обещание свободы. И раз обещание дано, его нужно сдержать».
  
Можно сопереживать, не принимая и не оправдывая. Линкольн именно так и делал.
Так же поступал и Джеймс Болдуин [277], пытаясь понять, что заставило шерифа-южанина напасть на протестующих и избивать их. «Понимаете, — говорил он, — никого нельзя считать законченным чудовищем. Я уверен, что он любит свою жену, своих детей. Уверен, знаете ли, что любит расслабиться после работы. В конце концов, нужно же признать, что он, очевидно, такой же человек, как и я». Болдуина поражало то, что сами шерифы, похоже, не понимали, что ими движет, что толкает их на угрозы и насилие. «С человеком должно случиться нечто ужасное, чтобы он был способен приставить электрохлыст к груди женщины, — говорил он. — То, что происходит с этой женщиной, чудовищно. Но то, что происходит с мужчиной, который это творит, в каком-то смысле намного, намного хуже».