Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана

Замена гнева эмпатией не ослабляет идею справедливости. Просто мы начинаем видеть реальную картину происходящего. И тем не менее мы слышим, как Илон Маск заявляет — похоже, всерьез, — что «фундаментальная слабость западной цивилизации — это эмпатия». Что?!
Эмпатия — в равной мере навык практический и нравственный. Тэмпл Грандин применяла ее, чтобы решить рабочую проблему.
  
Во время президентства Линкольна произошел известный дипломатический кризис. Американский военный корабль перехватил британское судно, следовавшее в Лондон, и задержал двух посланников Конфедерации на его борту. Англичане сочли это грубым нарушением международного права и дали Линкольну семь дней на извинения, пригрозив в противном случае войной.
Кабинет министров собрался для обсуждения ситуации. Линкольн не хотел отпускать задержанных дипломатов [278], но, вместо того чтобы навязывать кабинету свое мнение, предложил упражнение: госсекретарь Уильям Сьюард должен за несколько часов письменно изложить аргументы в пользу британской позиции, а сам Линкольн берется сформулировать американскую.
К удивлению Сьюарда, Линкольн уступил почти сразу же после того, как услышал доводы оппонента. Президент пытался найти доводы весомее британских, но, примерив ситуацию на себя, обнаружил, что не может этого сделать. «Президенты и короли не склонны видеть изъяны в собственных аргументах, — написал позже один из помощников, бывших свидетелями этой сцены. — Но, к счастью для Союза, в ту пору у него был президент, сочетавший логический ум с бескорыстным сердцем». Еще в бытность юристом Линкольн отточил умение понимать позицию противника так же хорошо, как собственную. А благодаря особенностям правосудия на фронтире ему доводилось в разное время выступать и защитником, и обвинителем, вести дела как в интересах железнодорожных компаний, так и против них — и потому он научился ставить себя на место судьи или присяжных.
Эмпатия — это неравнодушие. Но это еще и проницательность.
Мы слишком часто забываем, что существует и другая точка зрения.
Самопознание и эмпатия — редкое сочетание. Вместе они рождают мудрость, способную спасать жизни.
Даются ли эти качества от природы одним лучше, чем другим? Безусловно, так же как у некоторых есть склонность к математике или дизайну. Но это лишь означает, что нам нужно над этим работать. Линкольну пришлось учиться применять эмпатию в тяжелейших обстоятельствах — по отношению к буквальным врагам. Илон Маск, похоже, изо всех сил старается не учиться, несмотря на свое невероятное влияние и ответственность.
Без эмпатии нет искусства. Нет долгосрочного успеха в бизнесе. Нет политики. Нет компромисса, нет сотрудничества, нет творчества.
Эмпатия открывает нас всему и всем.
  
Будьте смиренными
 
Шел 2004 год, и обоснование вторжения в Ирак начало трещать по швам. Речь Джорджа Буша — младшего, произнесенная на фоне плаката «Миссия выполнена», стремительно устаревала.
Когда журналист Рон Саскинд заговорил о возможных слабостях в политике администрации, один из ближайших советников Буша объяснил, что эта критика лишь плод скудоумия тех, кого он презрительно окрестил «сообществом, основанным на реальности»: экспертов, репортеров, дипломатов, историков и ученых с их педантичным и «благоразумным изучением наблюдаемой реальности». Советник заявил, что это наивно и старомодно, потому что Америка — «уже империя, и, когда мы действуем, мы создаем собственную реальность. И пока вы изучаете эту реальность — со всем своим благоразумием, — мы будем действовать снова, создавая другие, новые реальности, которые вы тоже сможете изучать, и так все и будет происходить. Мы — творцы истории… а вам, всем вам, останется только изучать то, что мы делаем».
Нечто подобное могли бы сказать афиняне, прежде чем отправить свои корабли к Сиракузам [279]. Так могли бы сказать Наполеон перед походом в Россию или японские генералы — на островах, зависящих от иностранных поставок, — прежде чем развязать мировую войну.
Иракская война, как и многие другие катастрофы — военные или иные, — уходила корнями в гордыню.
Если изучение прошлого не приводит к смирению, оно бесполезно. Ведь прошлое — это не что иное, как каталог чудовищных цен, заплаченных за эго, нетерпение, самонадеянность, горячность и самообман. История, как заметил один историк, — это «хроника непредвиденных последствий». Даже совсем недавнее прошлое напоминает нам: будьте готовы, не спешите, думайте.
Погибели предшествует гордость… [280]
Возможно, именно поэтому мудрость как добродетель порой отождествляют с благоразумием. Наш собственный опыт вкупе с накопленным опытом прошлого ничему не учит так ясно, как пониманию наших ограничений, склонности к ошибкам и цены высокомерия.
Накануне еще одного знаменитого просчета один из советников Линдона Джонсона написал президенту служебную записку. Он начал с цитаты из Эмерсона: «Вещи теперь в седле и погоняют людей» [281] — и объяснил, что «самая сложная задача Джонсона в Южном Вьетнаме — не дать “вещам” сесть в седло — или, иными словами, сохранить контроль над политикой и не позволить инерции событий перехватить управление». Гордыня крылась здесь изначально: события всегда были в седле, и не только Джонсон, но и другие американские президенты и генералы верили, что могут создавать собственную реальность в Юго-Восточной Азии… Решения, оплаченные кровью американских солдат и мирных жителей Вьетнама, Лаоса и Камбоджи.
Если бы только кто-нибудь мог схватить за руку любого из этих людей — от Наполеона до Киссинджера и Буша — и процитировать им слова Оливера Кромвеля: «Заклинаю вас милосердием Христа, допустите, что вы можете ошибаться»! Печальнее всего, что им говорили. И не раз. Их осаждали критикой, засыпали предостережениями. Власти предержащие имели доступ ко всевозможной информации, но продолжали гнуть свою линию.
Из истории можно было извлечь столько уроков! Столько всего, что не пришлось бы постигать заново ценой мучительных проб… и катастрофических ошибок.
Из пятидесяти девяти изречений, украшавших потолок библиотеки Монтеня, изрядная доля так или иначе касалась интеллектуального смирения. Из послания Павла: «Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать» [282]. Из Екклесиаста: «Все вещи слишком трудны для понимания человека» [283]. Из Исайи: «Горе тем, которые мудры в своих глазах и разумны пред самими собою!» [284] Из Сократа: «Нечестие следует за гордыней».
Чего вы почти не встретите в «Опытах» Монтеня, так это категоричных суждений. Нет, он лишь излагает вам свои мысли. Он предполагает, строит догадки, размышляет и так далее. Дело не в том, что он перестраховывается; просто ему хватает дисциплины, чтобы уважать дисциплину познания; он осознает свои ограничения, осознает человеческие заблуждения. Именно это больше всего тревожило его в фанатизме и гонениях эпохи — голое высокомерие и самоуверенность. Откуда они могли знать?
Если мудрость не сбила с вас спесь, значит, нет у вас никакой мудрости.
  
Однажды Леонард Млодинов рассказал Фейнману историю об обезьяне, которая догадалась, как с помощью палки подтянуть банан, лежавший снаружи клетки. Для Млодинова это была метафора нашей способности объединять знания и технологии, чтобы улучшить жизнь. Взгляд Фейнмана был куда более смиренным — но вместе с тем и вдохновляющим. «Из вашей истории я бы почерпнул вот что: если уж обезьяна способна делать открытия, значит, и вы сможете».