Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана
Жизнь будет нас смирять. Расстраивать. Сбивать с толку. Ставить в тупик. Мы можем злиться на это. Можем бунтовать. А можем найти это смешным.
Жизнь болезненна и абсурдна.
Но она же смешна и нелепа.
Все зависит от того, как мы решим на нее смотреть.
Не теряйте способности удивляться
Однажды, когда Ричард Фейнман и Леонард Млодинов разговаривали о причинах любви к физике, Фейнман предложил:
— Идите и рассмотрите фотографию атома с электронного микроскопа, ладно? Не просто гляньте. Очень важно, чтобы вы внимательно ее рассмотрели. Подумайте, что она значит.
— Ладно.
— И ответьте потом на один вопрос. Замирает ли у вас сердце при виде ее?
— Замирает ли у меня сердце при виде ее?
— Да или нет. Это вопрос на «да — нет». Применять уравнения нельзя.
— Хорошо, я вам сообщу.
— Не тупите. Мне-то зачем знать. Это вам надо… И важен не сам ответ, а то, что вы станете делать с этой информацией [332].
Почему это так важно — замирает ли ваше сердце при виде атома? Потому что, как говорил Аристотель, философия начинается с удивления [333]. Никто не достигнет величия ни в одной области, если им не движут любовь, восхищение и неподдельное благоговение. И невозможно продолжать путь к мудрости, если полученные знания рождают лишь пресыщенность и цинизм.
Любопытство — это желание узнать, что находится по ту сторону холма. Удивление — высшая форма этого любопытства; это то, что побуждает нас постигать вселенную, создавать поэзию и искусство, исследовать глубины человеческого знания, искать ответы на фундаментальные вопросы бытия. Оно возвышает нас, ведет вперед и наполняет жизнь смыслом.
Закат. Листок. Жук, который за миллионы лет эволюции стал неотличим от листка. Запах дождя на асфальте. Пирамиды. Отрывок из книги или сцена в пьесе, от которых мурашки по коже.
Мир полон чудес, полон почти невообразимых, почти абсурдных вещей.
Представьте тот миг, когда европеец впервые увидел кенгуру! Представьте, как туземец впервые увидел европейца, выходящего на берег в доспехах!
Одним из самых возвышенных переживаний в жизни Линкольна стала короткая поездка к Ниагарскому водопаду в 1848 году. «Он воскрешает картины далекого прошлого, — восторженно писал Линкольн. — Глаза тех вымерших гигантов, кости которых наполняют курганы Америки, смотрели на Ниагару так же, как смотрят наши. Ровесница всего рода человеческого и старше первого человека, Ниагара сегодня так же сильна и свежа, как десять тысяч лет назад. На Ниагару взирали мамонт и мастодонт — ныне столь давно мертвые, что лишь обломки чудовищных костей свидетельствуют о том, что они вообще существовали».
Не меньше Линкольна завораживала и наша связь с природой. «Каждая травинка — это целая наука, — изумлялся он. — И не только трава, но и почвы, семена и времена года; живые изгороди, канавы и заборы, осушение, засухи и орошение; вспашка, рыхление и боронование; жатва, косьба и молотьба; сохранение урожая, вредители посевов, болезни растений и то, что предотвратит или излечит их; орудия, инвентарь и машины, их относительные достоинства и способы их улучшения; свиньи, лошади и крупный рогатый скот; овцы, козы и домашняя птица; деревья, кустарники, плоды, растения и цветы — тысячи вещей, примерами которых все это является, — каждая сама по себе представляет целый мир для изучения».
Именно эта завороженность дала толчок его первым политическим начинаниям. Ему виделась Америка, связанная воедино каналами, железными дорогами и судоходными реками. Чудо человека в том, что он способен не только трудиться, но и совершенствовать свой труд, улучшая тем самым мир вокруг себя. Природа для Линкольна была не просто зрелищем: она могла учить, ее силу можно было направить в нужное русло, ее в конечном счете можно было обуздать.
Поэтому нас не должно удивлять, что Линкольн не только создал Министерство сельского хозяйства, но и фактически организовал первый в мире национальный парк, отдав Йосемитскую долину «для общественного пользования, отдыха и развлечения… как навечно неотчуждаемую собственность».
Фейнман считал, что игра, исследование, тяга к красоте — неотъемлемая часть науки. Однажды в разговоре о природе радуги с Леонардом Млодиновым он заметил: Декарта вдохновляла мысль, что радуга — это красиво.
И все же печальный побочный эффект ума и учености для многих людей — именно утрата способности удивляться. Как говорит Екклесиаст, «потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь» [334].
Мы докапываемся до сути. Развеиваем мифы. Разгадываем тайны. И обнаруживаем, что на самом деле там, где кончается радуга, ничего нет. Медленно, неуклонно мы находим бреши в каждой истине, которую нам передали; демонтируем все прежние представления — до тех пор, пока… а что, собственно, остается? Мы узнаем: то, что нам говорили в детстве, — неправда. Большая часть истории, которую нам преподавали, — ложь. Естественно, мы становимся циничными.
Так поступает глупец, изучая прошлое: он упускает неприметную, но неизменную истину — все могло сложиться иначе. Безграничные возможности прошлого и будущего должны заставлять наши сердца замирать. Наполнять нас удивлением и благодарностью, надеждой и решимостью.
Сартр говорил о соблазне перепутать разочарование с истиной. Без неослабевающего чувства удивления мы легко можем скатиться в нигилизм. Скептицизм — дело хорошее, но Гёте в «Страданиях юного Вертера» пишет: «Жалкий глупец, ты все умаляешь, потому что сам ты так мал!» [335]
Мы не можем позволить себе впасть в разочарование… хотя сама цель образования — избавить нас от иллюзий.
Начать с удивления — это в каком-то смысле самое простое. Труднее всего — сохранить его на протяжении всей жизни, заполненной трудом.
Мир — это далеко не только радуги и водопады. Требуются огромное мужество и сила, чтобы видеть красоту в мире, где творится столько уродливого, особенно когда беда приходит к вам самим. В детстве Майя Энджелоу пережила столь чудовищное сексуальное насилие, что перестала говорить. «Это зло, — писала она, — было страшным видом зла, ибо насилие над телом ребенка чаще всего порождает цинизм, а нет ничего трагичнее юного циника, потому что человек перешел от незнания к неверию. В моем случае спасением стала немота — в той мерзости, понимаете. И я смогла почерпнуть из человеческой мысли, человеческих разочарований и триумфов достаточно, чтобы восторжествовать самой».
В конечном счете именно поэзия и красота искусства вывели ее из этой тьмы — а еще учительница Берта Флауэрс, которая подтолкнула ее начать читать вслух. «Ты не полюбишь поэзию, — говорила Флауэрс Майе, — пока она не зазвучит у тебя на устах». В собственных стихах и прозе она не боялась касаться болезненных реалий человеческого опыта. И все же «она поднималась» [336], и все же в ее творчестве жили надежда и свет.
В самом известном своем стихотворении, которое Энджелоу прочла на инаугурации президента в 1993 году, она вторила тому же чувству удивления и тем же образам, к которым прибегал Линкольн:
Скала, река, дерево —Приютившие виды, давно ушедшие,Запомнили мастодонта,Динозавра, что оставили высохшие следыСвоего временного пребывания здесь,На тверди нашей планеты [337].И все же ее сердце замирало. И все же она могла смотреть на каждый новый день и говорить: «Доброе утро», и говорить это искренне.