Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана

Нельзя позволить событиям жизни разрушить вашу надежду. Как нельзя позволить этого знаниям и фактам.
В конце того разговора Фейнман обратился к Млодинову.
— Можно я спрошу кое о чем? Вспомните, как были ребенком. В вашем случае не придется напрягаться. Когда вы были ребенком, вам нравилась наука? Была она вашей страстью?
— Сколько себя помню.
— И мне, — сказал он. — Помните: это потеха [338].
  
Как и жизнь. Не всегда, не ежеминутно, но в целом — должно быть так.
  
Постигните суть
 
В 1863 году один из самых знаменитых людей Америки поднялся, чтобы обратиться к тысячам скорбящих, собравшихся в Геттисберге. Там, на священной земле, этот достойный соперник Демосфена говорил о битве, произошедшей неподалеку от места, где они стояли, поминая павших героев.
Слушатели были заворожены и глубоко тронуты — многие до слез.
Но вы никогда не слышали этой речи.
Линкольн поднялся только после того, как свое двухчасовое выступление закончил Эдвард Эверетт, главный оратор того дня. Предполагалось, что речь президента будет лишь дополнением к церемонии. Он надел очки, достал из кармана клочок бумаги и произнес негромкую речь, которая, как он полагал, никому не запомнится. В ней было всего 271 слово — и не так уж много длинных.
Речь Линкольна застигла собравшихся врасплох. Она оказалась короче даже молитвы, открывавшей то утро, и, когда президент закончил, люди не сразу поняли, что продолжения не будет. Но затем раздались аплодисменты, и это был, как записал в дневнике один очевидец, «не холодный, бледный призрак учтивого приема, а бурное излияние восторга из искренних и любящих сердец…».
Эверетт сразу распознал величие. «Я был бы счастлив, — сказал он Линкольну, — если бы мог льстить себе надеждой, что за два часа приблизился к идее этого события так же, как вы за две минуты» [339].
Успех Геттисбергской речи кроется не в ее краткости, хотя она и была краткой. На поле той битвы — и на полях сражений по всей стране, от Виксберга до Шайло и Хэмптонского рейда [340], — американцы вели войну, цель которой была не вполне понятна. Восемьдесят семь лет — а на деле куда дольше — американские политические партии бились в бесконечной череде споров и решений. Нуллификация [341]. Народный суверенитет. Закон о беглых рабах [342]. Дело Дреда Скотта [343]. Права штатов.
Вся эта борьба. А теперь — все эти смерти.
Почему? Ради чего? Почему это важно?
Линкольн охватил эту суть несколькими прекрасными фразами, которые все прояснили: Америка — это нация (президент использовал это слово пять раз), и ее нельзя разрывать. Эта нация «рождена в свободе и предана идее, что все люди сотворены равными». Рабство было с этим несовместимо. На каком-то уровне это понимал каждый американец. Война стала проверкой того, действительно ли они в это верят.
Линкольн решил не столько почтить открытие Геттисбергского кладбища, ради которого все собрались, сколько использовать этот повод, чтобы заново определить, что такое Америка и какова роль каждого ее гражданина. В своей речи он ни разу не упомянул ни генералов, ни географических названий, ни самого места, где все стояли, — он даже не упомянул напрямую ни рабство, ни отделение южных штатов.
Вместо этого он стремился объяснить национальную миссию в возвышенных нравственных категориях, тем самым освятив конституционный спор и кровавый конфликт как дело, достойное полной меры преданности, ради «возрождения свободы» — чтобы «власть народа, волей народа и для народа не исчезла с лица земли» [344].
Задача не из легких. По сути, это был тот самый «враждебный акт», о котором говорила Джоан Дидион, рассуждая о великой прозе. В начале войны мало кто из американцев считал, что воюет за свободу чернокожих; большинство солдат, павших при Геттисберге, не сказали бы, что хотят расового равенства. Линкольн менял смысл войны прямо у них под носом.
И к этому мгновению он готовился всю жизнь — своей страстью к языку, теми словами, что ребенком выводил на досках пером стервятника, любовью к Декларации независимости, которую знал почти наизусть. «За простоту по эту сторону сложности я не дал бы и шиша, — сказал Оливер Уэнделл Холмс — младший, сражавшийся за то самое дело, к которому взывал Линкольн, и тяжело раненный при Энтитеме и Чанселорсвилле. — Но за простоту по ту сторону сложности я отдал бы все, что у меня есть».
Простота и ясность Геттисбергской речи — это не единичный случай и не случайность. Линкольн работал над ней месяцами, и она стала наследницей бесчисленных речей, которые он произносил с 1850-х годов, и евклидовых доказательств, которые он выводил в своих тетрадях [345]. Еще утром в день выступления он правил и оттачивал текст. Когда пришло время говорить, речь оказалась совершенной — каждое слово на своем месте, нечего лишнего, ничего недостающего.
Но Геттисбергская речь не просто показывала мастерство слова — она выражала гений Линкольна, его способность добраться до самой сути и, что еще поразительнее, способность объяснить эту суть.
Большинство американцев не понимали, почему Закон «Канзас — Небраска», продавленный политическим соперником Линкольна Стивеном Дугласом, имел такое значение. Но Линкольн мгновенно увидел, что этот закон превращает рабство из отмирающего института в растущую индустрию, в политический детонатор, который ввергнет нацию в кризис. Именно в эту точку Линкольн бил снова и снова в своих знаменитых дебатах с Дугласом, которые, хотя и были намного длиннее Геттисбергской речи, имели тот же эффект: сплотили Республиканскую партию, превратив ее в силу, способную завоевать президентское кресло.
На протяжении всей войны Линкольна приводила в отчаяние неспособность умных в остальном людей ухватить главное в войне и выиграть ее. «Тот, чья мудрость превосходит мудрость всех философов, провозгласил, что “если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот”», — говорил он, цитируя Библию [346]. «Союз — это сила», — утверждал он перед войной. И когда война наконец разразилась, он увидел ее такой, какова она есть, и отказался принять трактовку, которую навязывали радикальные братоубийственные рабовладельческие круги.
Сотни раз в речах и письмах он называл происходящее мятежом. Он напоминал, что такого понятия, как «Юг», не существует. «Так называемые Конфедеративные Штаты Америки», как он именовал противника, не существуют и не имеют никакого правового статуса. «Союз» — не что-то временное, а священный, нерушимый договор, сформировавший Америку как нацию.
Буквально через несколько дней после побед при Геттисберге и Виксберге Линкольн экспромтом произнес речь перед толпой, собравшейся перед Белым домом. «Давно ли это было? Восемьдесят с лишним лет с тех пор, как четвертого июля впервые в мировой истории нация в лице своих представителей собралась и провозгласила как самоочевидную истину, что “все люди сотворены равными”, — сказал он, явно предвосхищая более знаменитые слова, которые произнесет четыре месяца спустя. — Теперь же, в это последнее, только что прошедшее Четвертое июля… перед нами гигантский мятеж, в основе которого лежит попытка ниспровергнуть принцип, что все люди сотворены равными».
  
Именно в этом крылась причина его недовольства генералом Джорджем Мидом после великой победы при Геттисберге. Мид телеграфировал, что отбросил Ли из Мэриленда и тем самым изгнал врага «с нашей земли». Линкольн был ошеломлен. «Неужели наши генералы никак не выбьют эту мысль из своей головы? — сказал он с досадой. — Вся страна — наша земля».