Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана
Люди упускают суть. За деревьями не видят леса. Предубеждения ослепляют их, умы так забиты, что не могут вместить нужное. Они не могут разобрать, что к чему. «Чтобы видеть то, что находится перед самым носом, требуется постоянное усилие», — говорил Оруэлл [347]. Он отмечал, что одна из причин, почему мы ведем записи, заключается в том, что это помогает нам не терять нить, держаться истины, когда вокруг ложь, хаос и противоречивые мнения.
«Армия Ли, а не Ричмонд — вот ваша истинная цель», — напоминал Линкольн своим генералам, когда те снова и снова приходили к нему с планами захвата вражеской столицы. Они подавляют мятеж, а не завоевывают территорию. «Если мы надавим на Ли, — сообщал Шеридан Линкольну в 1865 году, — он сдастся». «Так давите», — телеграфировал Линкольн в ответ.
Цель мудрости не в том, чтобы хранить в голове огромный каталог фактов, а в том, чтобы уметь выпарить из них смысл. Добраться до существа вопроса, проблемы или истории. Видеть здесь и сейчас — единственное, что имеет значение.
Вторая инаугурационная речь Линкольна тоже была короткой — одной из самых коротких в американской истории [348]. В ней он объясняет причину войны яснее, чем кто-либо до или после него.
Он заметил, что четыре года назад страна стояла перед угрозой гражданской войны: «Обе стороны не желали сражаться, но одна из них была готова развязать войну, лишь бы не дать нации выжить, а другая была готова принять ее, лишь бы не дать нации погибнуть». Почему одна сторона хотела войны? «Восьмую часть всего населения составляли чернокожие рабы, сосредоточенные в основном в южной части Союза, — объяснял он. — Эти рабы представляли особый интерес. Все знали, что этот интерес так или иначе и стал причиной войны».
Сколько же людей с тех пор пытались все усложнить!
Линкольн не стал уклоняться от причин войны, но он также знал, что обвинение — это не то же самое, что вина. Север некогда участвовал в работорговле, продавал рабов на Юг, наживался через свои банки и судоходство, уходил от политического решения проблемы, считая ее неудобной и не стоящей хлопот. Ответственность несли все. Замешаны были все. Если страданиям и бичу войны суждено еще продлиться в качестве расплаты за их грехи — это вне их власти. Но вот что стояло перед ними, когда война шла к неизбежному концу:
Не питая ни к кому злобы, с милосердием ко всем, с твердостью в правом деле, как Господь дает видеть нам, будем стремиться закончить начатую работу, перевязать раны нации, позаботиться о тех, кто вынес на себе бремя сражений, об их вдовах и их сиротах, — сделать все, чтобы создать и сохранить справедливый и длительный мир как среди нас самих, так и со всеми другими народами.
Он считал, что эта речь, в отличие от Геттисбергской, сделала свое дело, полагая, что она выдержит испытание временем лучше всего, что он когда-либо говорил. «Подозреваю, в этом документе немало мудрости», — заметил он впоследствии.
Мудрости простой, выстраданной, но ясной даже школьнику… и столь глубокой, что мы по сей день бьемся над его смыслом и призывом.
Наше дело — вносить ясность. Находить важное и отбрасывать остальное. Мы должны потрудиться, чтобы сделать сложное простым и оставить простое простым… но не проще того.
Ницше шутил лишь наполовину, но был совершенно прав, когда сказал, что стоики иногда были поверхностны — из-за глубины [349].
И он прав.
Нам нужно видеть то, что прямо перед нами.
Это редчайшая способность.
И единственное, что имеет значение.
Выдержите последнее испытание
Как философ и драматург, Сенека все понимал.
Понимал, что оступился. Понимал, что лицемерил. Понимал, что слишком долго оставался на службе у Нерона и тем самым подрывал собственную философию. Понимал, что унижался, обогащаясь.
Но он также понимал, что публика прощает герою его изъяны — и даже огрехи самого сюжета, — если в конце есть искупление. «Жизнь подобна пьесе, — писал он Луцилию в одном из писем, — важно лишь, чтобы у нее был хороший финал» [350].
Сенека слишком поздно ушел от Нерона. Слишком поздно выступил против безумного императора. Но именно это и подготовило последний акт. И когда за ним пришли убийцы, как когда-то пришли за Цицероном, он был готов к главной роли своей жизни [351].
«Кому неизвестна жестокость Нерона?» — сказал он плачущим друзьям, которых застал врасплох смертный приговор. Сенека не пытался бежать. Человек совершенной мудрости смело шагнул навстречу смерти. Он попросил жену «не предаваться вечной скорби, но в созерцании его прожитой добродетельно жизни постараться найти достойное утешение, которое облегчит ей тоску о муже» [352].
Но как быть с печалью, которую смерть оставляет после себя? Сенека, похоронивший ребенка и многих друзей, написал о горе несколько прекрасных трудов. Кто захочет, чтобы память о нем терзала друзей и близких после его ухода? Мы хотим, чтобы они думали о нас и улыбались. Чтобы вспоминали нас — и творили добро. Он сказал, что в качестве последнего дара оставляет друзьям свой пример [353].
Почему он не боялся? Почему не дрожал, когда раз за разом не удавалось переступить последнюю черту? Практика закалила его. Философствовать, как писал Цицерон, — которого самого убийцы настигли на пыльной дороге близ Рима, — значит учиться умирать [354].
На самом деле философия преподала Сенеке главный урок о нашей смертности: смерть — это не то, что происходит один раз, в конце жизни. Сенека понимал, что жизнь — это и есть смерть, что мы умираем каждый день, ведь каждое мгновение, отсчитанное часами, умирает и уходит в небытие. Исчезает и тот человек, которым мы были в то мгновение. Он понимал, что уже бывал в этой ситуации и прежде — как и все мы, ибо мы умираем не единожды, а бесчисленное множество раз, но даже не замечаем этого. Бояться стоит не той смерти, которую вы встречаете стариком в изгнании, а той, которую вы отказывались замечать в молодости, думая, что у вас впереди вечность.
Когда конец настиг его в жаркой бане, куда его отнесли, чтобы он задохнулся, Сенека ни разу не пожаловался, ни разу не дрогнул. И вскоре его не стало.
Пример, который он оставил друзьям, пережил философа. Затмил изъяны зрелых лет, смягчил лицемерие и залатал прорехи в его истории.
Мы можем много напортачить в жизни… но этот последний шаг нужно постараться сделать правильно.
Это последнее испытание всякой мудрости.
Фейнман. Линкольн. Монтень. Джоан Дидион. Сократ. Леонардо да Винчи. Братья Райт.
Что у них общего?
Все они умерли. Все видели смерть вблизи. И не только в конце. Фейнман в двадцать семь лет похоронил жену. Любимая дочь Цицерона Туллия умерла в расцвете сил после родов. Джоан Дидион, выросшая, как и многие христиане, с молитвой «Посреди жизни в смерти пребываем» [355], увидела, как муж упал замертво на полуслове прямо у нее на глазах, а всего два года спустя похоронила дочь.
Линкольн потерял мать, сестру, а затем двух сыновей. Всего за неделю до гибели — до того, как его тоже забальзамируют и повезут домой по железной дороге, подобно бесчисленным солдатам, отдавшим последнюю меру преданности [356] на тех великих полях сражений, — Линкольн по памяти прочел своим гостям стихотворение Лонгфелло «Смирение»: