Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана

Говорить о мудрости легко. Чествование великих мыслителей вдохновляет. Разбирать их выбор и ошибки — дело несложное. Мудрость хорошо ложится на страницы и подкрепляется столетиями поэзии, прозы и воспоминаний. Однако цель создания этой книги и назначение тех часов, что вы потратили на ее чтение, не просто развлечение. Философия существует не для этого.
Мы действительно пытаемся стать лучше, стать мудрее. Мы пытаемся ответить на свой призыв, сами делаем этот выбор Геракла. Сегодня. Завтра. В любой момент.
  
Какая польза от добродетели, если она существует только на бумаге? Какой в ней смысл, если у вас нет мужества жить ею? Силы, чтобы следовать ей? Цельности, чтобы настаивать на ней, несмотря на огромное количество плюсов при отказе?
Конечно, между исследованиями и практикой есть взаимосвязь, но наступает момент, когда слова проверяются делом. Мы размышляем об истине, а потом должны действовать в соответствии с ней.
Четыре добродетели воспитывали характер — хороший характер, — чтобы в критический момент человек мог действовать инстинктивно. Мудрость — это не то, что просто случается с вами, и никто с ней не рождается. Но есть и хорошая новость: как говорила мать великого Джона Льюиса [367] своему сыну, если ты чему-то научился, никто не сможет у тебя это отнять. Это наше навсегда, если мы решим этим пользоваться.
Люди, за которыми мы следили, — Монтень, Марк Аврелий, Авраам Линкольн, Майя Энджелоу, Джоан Дидион, Джордж Паттон, Плутарх, Томас Мертон, Моне, Леонардо да Винчи, Зенон и Тэмпл Грандин — не были совершенны и уж точно не были совершенно мудры. Временами, и это необходимо отметить, они действовали прямо противоположно тем добродетелям, которые мы изучаем. Тем не менее нельзя отрицать, что в ключевой, в критический момент характер побудил их сделать нечто великое. Не только для тех людей, которым они помогли, или для цели, которую они преследовали, — но и для нас с вами — даровав нам вдохновение.
Это верно и для тех блестящих личностей, которые послужили нам предостережением. Важны были не их слова. Важно было то, что они делали, исходя из того, кем они были.
Именно об этом говорил Линкольн в Геттисберге: неважно, что мы говорим здесь, важно то, что они сделали там. И все же то, что он сделал, было бы невозможно без уникального образования, которое этому предшествовало; он не смог бы произнести эту речь без многолетнего опыта юриста и политика; не смог бы написать ее без всех прочитанных книг и не смог бы вложить в нее нравственную силу без глубокого понимания ближних и любви к ним.
И разумеется, слова, которые он произнес, тоже были важны, и их не забыли. Заключенная в них мудрость — искренняя и выстраданная — звучит эхом вот уже полтора столетия. Она фактически заново определила назначение свободного государства и вдохновляет людей творить добро, призывая их к действию.
Таков цикл мудрости. Узнайте. Примените. Повторите. Не только в собственной жизни, но и в жизни общества в целом, учась у тех, кто был до нас, учась на собственном опыте, «чтоб в песках времен остался след и нашего пути» [368].
Их добродетель сияет.
Мы не можем освятить ее. Она вечна сама по себе.
Есть только один способ расплатиться за это.
Добавить собственные деяния, подхватив их «незавершенное дело». Мы должны продолжить традицию, частью которой являемся — знаем мы это или нет. Мы должны использовать плечи гигантов, что были до нас, чтобы видеть дальше, помогать большему числу людей, жить лучше.
Речь не о том, чтобы щеголять умом. Речь не об оповещении о добродетели, а о добродетельной жизни.
Мы можем знать о добродетели все, но когда дойдем до перекрестка, нам придется сделать выбор.
Я начал эту серию книг с Библии и Джона Стейнбека. Давайте закончим ее, объединив их. В романе Стейнбека «К востоку от рая» писатель приходит к выводу, что самое сильное выражение в христианстве — это «тимшел». Если читать соответствующее место в Библии на английском, то текст воспринимается как распоряжение. Но Стейнбек считает, что иврит точнее передает его смысл: вместо «ты будешь», написано «ты можешь» [369].
«Здесь видна личная ответственность и изобретение совести, — размышлял он в письме своему редактору, когда создавал эти страницы. — Ты можешь, если хочешь, но решать тебе. Эта маленькая история становится одной из самых глубоких в мире. Я всегда это чувствовал, но теперь я это знаю».
Идет ли речь о Библии, Геракле, романе «К востоку от рая» или о «Фаусте», смысл притчи один: у нас есть выбор. Мы выбираем между мудростью и невежеством, мужеством и трусостью, дисциплиной и невоздержанностью, добродетелью и пороком.
Мы берем свои таблички и начинаем собственное уникальное образование. Мы обходим ловушки глупости и лжи — особенно той лжи и той глупости, которые порождены успехом и высоким интеллектом. Мы несем эти таблички до последнего дня. Учимся — всегда, вечно, для жизни, а не для школы. В этом наша работа.
Никто не ставит нам оценки. Никто не следит за нашими успехами. Никто не вручает диплом. Мудрость всегда будет ускользать от нас.
Будем ли мы все равно тянуться к ней?
Будем ли учиться каждый день?
Сохраним ли жажду знаний и смирение?
Любопытство и доброту?
Мудрость требует труда.
Готовы ли вы трудиться?
  
Послесловие
 
Не знаю, почему я решил, что это хорошая идея, но свое эссе для поступления в колледж я посвятил разнице между школьной учебой и образованием. Сократ, может, и оценил бы мой посыл, но ученые мужи, в чьих руках находилась моя судьба, вряд ли разделяли это чувство. Мне казалось, что я блеснул умом, однако не стоит и говорить, что предложения о зачислении на меня не посыпались.
Впрочем, я не жалуюсь. В итоге я получил стипендию в Калифорнийском университете в Риверсайде, где встретил жену и мать моих детей.
В аудиториях я все равно надолго не задержался. Бросил учебу в конце второго курса ради Голливуда. Один продюсер, занимавшийся музыкой и кино, предложил мне работу, и, пока я обдумывал эту возможность в страхе, что, если ничего не выйдет, я кончу где-нибудь под мостом, он задал вопрос, изменивший мою жизнь: «Каково тебе будет сидеть в кампусе и читать о людях, которые делают то, в чем ты мог бы участвовать?»
Так я стал учеником опыта — disscepolo della sperientia.
Через считаные месяцы после того разговора я оказался на переговорах, где группу Linkin Park переманили в ходе многомиллионной сделки. Фактически менеджеры презентовали мою стратегию новых медиа. Но мне — молодому антеамбулону [370] — поручили расставить колонки и настроить проектор.
Я застал взлет и падение компании American Apparel, руководя маркетингом публичной компании, когда еще не имел права брать автомобиль напрокат из-за возраста. Видел и хаос с неразберихой, и творческий гений. Распоряжался многомиллионными бюджетами, и мои кампании гремели в новостях по всему миру. У меня была репутация своего рода вундеркинда, и, хотя я действительно был молод и довольно талантлив, вряд ли люди до конца понимали, чем я занимаюсь на самом деле: я просто впитывал все, чему только мог научиться, поглощая опыт, знания и советы… и мне за это еще и платили?
  
Это было безумие, и мне нравилось.
Кроме того, по ночам я учился писать. Прибился учеником к великому Роберту Грину, который медленно и терпеливо обучал меня писательскому ремеслу. Я расшифровывал интервью. Читал малоизвестные книги, на которые он сам не хотел тратить время. Писал отчеты. Занимался его сайтом. Задавал вопросы. Слушал. Наблюдал. Перенимал его исследовательский метод и систему карточек — и пользуюсь ими до сих пор (в том числе при работе над этой книгой).