Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана
И вот один из выдающихся писателей нашего времени не просто говорил мне, что делать, а еще и показывал. Он жил и работал как монах. О его сосредоточенности ходили легенды. А под его макиавеллиевской репутацией таились доброта, терпение, порядочность, щедрость и мудрость.
В тот период я успел поработать на многих людей и со многими людьми, совмещал несколько должностей, а потом основал собственную компанию. Какая-то работа была блестящей, какая-то — увлекательной, какая-то — постыдной и непростительной. Это едва не погубило меня, и я горжусь далеко не всем (я рассказывал об этом в книгах «Эго — это враг» и «Мужество: почему смелым судьба помогает»), однако болезненный опыт и наши многочисленные ошибки не должны пропадать впустую. Я научился понимать людей; я видел власть вблизи. Испытывал вдохновение; испытывал ужас. Среди этих руин я постепенно стал лучше понимать и самого себя — разнообразные мотивы, что клубились в моем молодом и честолюбивом «я», и то, почему мой внутренний ребенок, казалось, так часто тянулся к чудовищным людям.
В том вступительном эссе я рассуждал о разнице между учебой в школе и образованием, но на самом деле этой разницы не понимал. Теперь же мне ясно, что мое образование началось в тот день, когда я зашел в учебную часть и попросил документы на отчисление [371].
Когда родители узнали об этом, они фактически от меня отреклись. В тот вечер, когда я переехал в Лос-Анджелес, мою машину увез эвакуатор, а квартира, такая милая при дневном свете, в темноте оказалась отвратительной. Я явился на работу в Беверли-Хиллз, сжигая за собой мосты, и обнаружил, что мой босс — тот самый, чей вопрос про чтение и действие вдохновил меня, — исчез. Лег в реабилитационную клинику, и неизвестно, когда вернется. Его партнер по бизнесу существенно урезал мою зарплату. Ах да — на месте, которое я должен был занять, все еще сидел человек — прямо на моем стуле.
Так вот каков он — этот сумбурный реальный мир?
Мы — это сумма усвоенных уроков. И мелкие уроки запоминались мне порой даже лучше, чем крупные.
Помню, как сидел на какой-то важной встрече, где мне, вероятно, и находиться-то было не по чину. В какой-то момент я встрял и что-то сказал — ну, знаете, просто чтобы внести вклад. Босс потом отвел меня в сторону и спросил: «Тебе действительно нужно было это сказать или тебе просто захотелось?» Я думаю об этом вопросе почти каждый день. Конечно, это четвертый закон из книги Роберта Грина «48 законов власти» — «Всегда говори меньше, чем кажется необходимым», — но это еще и классический Зенон. Два уха, один рот… и на то есть причина [372]. Это признак не просто дисциплинированного, а мудрого человека.
Мне до сих пор это дается с трудом. Буквально на прошлой неделе я ужинал с Джорджем Равелингом — человеком, который участвовал в Марше на Вашингтон [373], был знаком с Джоном Вуденом, Каримом, Али и Джорданом [374] и прожил на этой планете почти девять десятков лет, — и в машине по дороге домой я подумал: «Ты говорил больше, чем он!»
Мы — продукт наших маленьких привычек.
Может быть, идею завести тетрадь выписок я подсмотрел у Монтеня? Возможно. Или это был Эмерсон с его «копилкой»? Или Джоан Дидион, в чьем старом кресле я пишу каждый день? Лучшие идеи — общее достояние. Я украл ее у кого-то одного и у всех сразу — и держусь за эту привычку уже почти два десятка лет. И в той же мере она держит меня: тысячи исписанных карточек и страниц дневника не просто позволили мне написать мои книги — они помогли мне как мужу и отцу и уберегли рассудок в эти безумные времена.
Впрочем, мое пребывание в стенах университета не совсем закончилось. Я почти уверен, что впервые переступил порог университетской библиотеки уже после того, как бросил учебу. В библиографии книги, которую я читал, мне попалась какая-то редкая книга, и, поскольку на Amazon она стоила сотни долларов, я поехал к своей девушке, а заодно разыскал и книгу. В последующие годы я провел бесчисленные часы в книгохранилищах Калифорнийского университета в Риверсайде — а также в библиотеках Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, Тулейнского и Техасского университетов, — сначала собирая материалы для Роберта Грина, а затем работая над собственными книгами.
Эх, вернуться бы в юность! Сколько великих книг еще впереди! Сколько великих идей таилось под обложками всех форм и размеров! Прочитать впервые ту классику, те невероятные шедевры… Сколько еще предстояло открыть и узнать, скольким оборотам речи порадоваться…
Я люблю свою жизнь, и то время было невероятно напряженным, но иногда я завидую тому пареньку.
Приходится напоминать себе: этот невероятный дар тратят впустую не только молодые. За нашими плечами — пять тысяч лет литературы, и каждый день выходят новые книги. Перед этим источником человеческого знания мы все — подростки. Есть непостижимое количество книг, о которых вы даже не слышали, не говоря уже о том, чтобы прочесть. И остается так много книг, которые стоит перечитать, — в новом возрасте, новым человеком, — чтобы извлечь из них что-то новое.
В начале этого проекта я бы сказал вам, что прочел о Линкольне все, что нужно… однако, сев за третью часть, понял, что знаний не хватает. Поэтому я прочел 496-страничную книгу Майкла Герхардта о наставниках Линкольна. Прочел Хея и Николея [375]. Прочел 944-страничную «Команду соперников» Дорис Кернс Гудвин. Но этого все еще было мало. Поэтому я осилил «Эйба» Дэвида Рейнольдса (1088 страниц) и «Линкольна» Дэвида Герберта Дональда (720 страниц). Мой восьмилетний сын знает Геттисбергскую речь наизусть, но мне пришлось прочесть книгу Гарри Уиллса, посвященную исключительно этому выступлению и удостоенную Пулицеровской премии (в ней куда больше страниц, чем слов в самой речи). Я говорил о Линкольне с Кеном Бёрнсом. И с Дорис тоже. Вернулся к уже прочитанному (особенно к Уильяму Ли Миллеру, а также к Гарольду Хольцеру, Джошуа Вулфу Шенку и Карлу Сэндбергу). Читал собственные тексты Линкольна — его письма и речи. Пересмотрел фотографии (и дневники) из поездок в Геттисберг, на Энтитем и в театр Форда. Во время работы над книгой я не раз останавливался и смотрел вверх на Мемориал Линкольна. Завороженно стоял перед инсталляцией Кшиштофа Водичко, где лица и истории американских ветеранов проецировались на статую Линкольна в парке Юнион-сквер в Нью-Йорке. И даже сейчас, проехав тысячи миль и углубившись в жизнь этого человека как минимум на десять тысяч страниц, я подозреваю, что не знаю о нем больше, чем знаю.
Паттон, закончив книгу, ставил на форзаце маленькую букву R в знак того, что он ее прочел. Если книгу читал я, это видно сразу. Она потрепана. Страницы загнуты — так я отмечаю места, которые хочу перенести в свою тетрадь выписок. Поля исписаны — ручкой, карандашом, восковым мелком, стянутым у детей, которые рисовали рядом. Пятна от пищи и разводы воды — напоминание о привычке жевать за чтением. Некоторые книги подписаны авторами, и я люблю обращаться к ним с вопросами.
Какая радость — снова вернуться к этим книгам! Вновь обратиться к старому другу Монтеню. Увидеть, что поразило меня в Линкольне десять лет назад. Посмотреть, что я отметил у Дидион в ее эссе о записных книжках. Это словно путешествие во времени и в иные миры.
Я говорю «словно», потому что, конечно, ничто не сравнится с силой настоящего путешествия. Я до сих пор хочу увидеть место, где родился Линкольн. И как и он, тоже хочу увидеть Иерусалим — президент упомянул об этом в одном из последних разговоров перед смертью. Я побывал во многих местах — и многие еще впереди.
В путешествиях, в прогулках по древней земле есть нечто особенное. Вот здесь великий человек произнес речь. Здесь солдат отдал последнюю полную меру [376]. Здесь шла женщина с малышом, оставив на песке следы, которые сохранятся в течение двадцати тысяч лет [377]. Я видел улицы римского Аквинкума, где Марк Аврелий написал часть своих «Размышлений». Неподалеку от моего участка в Калифорнии растет дерево — один из старейших живых организмов на планете; оно было старым еще в те времена, когда Александр Македонский ходил в завоевательные походы. Вот агора, где Зенон беседовал с мертвыми. Вот «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи. А вот Уэверли на вершине утеса в Бронте — самое красивое кладбище в мире, полное некогда знаменитых людей, которые, вероятно, не ожидали, что их забудут так скоро.