Ложная девятка 11 (СИ)

4:1 к 65-й минуте. Это уже очень и очень серьёзно.
После моего второго гола бразильцы не развалились, ни в коем случае. Характера у нашего соперника оказалось достаточно. Скорее даже наоборот, они расслабились. Как будто бы вот это неправильное, а теперь уже всем было понятно, что это неправильное решение по максимуму играть через Бебето с Ромарио, загнало наших соперников в какие-то эмоциональные рамки. Сейчас, когда счёт стал 4:1, эти рамки, стены невидимой темницы, в которую бразильцы сами себя за каким-то хреном посадили, рухнули. И трёхкратные чемпионы мира заиграли, побежали, задышали.
  
Редкий случай. Как будто бы вся история футбольной Бразилии, сама ДНК бразильского футбола, говорит о том, что это совсем не та команда, которая способна в уже проигранном и безнадёжном матче поставить всё с ног на голову. А вот поди ж ты.
70-я минута — 4:2. Бебето, сдвинувшийся ещё ближе к нашей штрафной, наконец конвертирует один из своих подходов — удар с лёта после скидки Ромарио. 86-я минута — 4:3. Теперь уже сам Ромарио, получивший мяч на границе штрафной от вышедшего на замену Кареки, вколачивает его под перекладину.
Пятнадцать минут абсолютного концентрированного сумасшедшего футбольного валидола. При том я бы не сказал, что эти ответные голы стали каким-то холодным душем для нас или ещё чем-то подобным. Нет. Мы всё так же играли чётко и цепко. Мы всё так же атаковали опасно.
Просто класс нашего соперника. И сама драматургия игры, как будто бы сценарий этого матча, одобренный в самых высоких кабинетах небесной канцелярии, не допускал разгрома сборной Бразилии. Как будто бы само мироздание кричало о том, что матч этот не должен закончиться так. Как будто бы 4:1 это незаконно.
Поэтому 4:3 за пять минут до конца. Поэтому футбольные качели. Поэтому удар Ромарио в упор с семи метров уже на 88-й. Поэтому прыжок Харина, который спас сборную Советского Союза от четвёртого гола в её ворота.
И поэтом мой штрафной на 90-й минуте назначенный за снос Олега Протасова. Мы с Олегом убежали в контратаку и по хорошему должны были всё решать с игры. Но нет. Дунга, фол, удаление и штрафной.
Удар, гол и всё.
Мы в четвертьфинале!
  
Глава 13
 
Двадцать седьмое июня тысяча девятьсот девяностого года. Среда. Байконур. СССР
«И чего ему не сиделось в своём кабинете в Москве? Ещё и китайца с собой притащил. Григорий Васильевич, ну вот зачем ты здесь? Пил бы свой чай с травами с товарищем Дэн Сяопином в Кремле, слушал бы доклады и прямую трансляцию смотрел бы. А теперь я — как макака в зоопарке. А ну как что пойдёт не так? А тут и Романов, и китайцы, и охраны у них на двоих, считай, целый полк. И переводчики, и сопровождающие. Не режимный объект, а пивная в час пик. Вот честное слово».
Министру общего машиностроения СССР было можно. Ему и так буквально навязали цирковое шоу. Первый настоящий полёт по программе «Буран». Китаец в экипаже. Армянка. А теперь ещё и друзья-товарищи самой высочайшей пробы приехали лично посмотреть на очередной триумф советской космонавтики — зримое и очень весомое доказательство советско-китайской дружбы.
Но ничего не поделаешь. Надо значит надо. Поэтому пуск состоится, а дальше уже «Буран» выполнит свой первый пилотируемый полёт. Всё проверено и перепроверено уже десятки раз.
Так что уверенность в том, что передовая отрасль советской промышленности, краса и гордость, и то, чем Советский Союз вот уже сорок с лишним лет раз за разом бьёт любые доводы о своей технологической отсталости, в очередной раз не подведёт и покажет себя во всей красе.
* * *
На бетоне площадки 110, там, где на пусковой установке 37, той самой, с которой два года назад в космос ушла ракета-носитель с беспилотным «Бураном», лежала длинная утренняя тень. «Энергия» с пристыкованным кораблём была полностью готова. Заправка закончилась несколько часов назад. И даже сама казахстанская степь как будто замерла в ожидании очередного огненного шоу. Вот-вот очередные тонны ракетного топлива должны были отправить в космос людей.
Эти люди в данный момент находились в двадцати километрах от стартового стола, на площадке 17, жилой зоне Байконура, а именно в гостинице «Космонавт», в комнате отдыха на втором этаже. Вот-вот поверх белых хлопковых комбинезонов, нательного белья, которое надевают под скафандр, должны были быть водружены доработанные под «Буран» «Соколы КВ-2». Одевание займёт около двух часов. И всё отработано до автоматизма. До того самого автоматизма, который, можно сказать, и был в данный момент визитной карточкой советской космонавтики.
Ведь, если разобраться, два года назад Советский Союз уже забрался на недосягаемую для своего извечного конкурента, для Соединённых Штатов, высоту. Полёт «Бурана» в полностью автоматическом режиме звонко щёлкнул программу Space Shuttle по её американскому носу. То, что американцы делали вручную, сажали свой шаттл, «Буран» сделал сам, в автоматическом режиме.
Ну а сейчас, спустя два года подготовки, настала пора открыть новую главу советской космонавтики и отправить в космос на многоразовом корабле первый экипаж, который получился по велению политической воли не только международным, но и идеологически верным в текущем моменте.
* * *
Командиром экипажа был полковник Игорь Петрович Волк, лётчик-космонавт СССР, ведущий лётчик-испытатель программы «Буран». Один из тех, кто вот уже десять лет посвящал всю свою жизнь этой программе. За предыдущие сутки этот пятидесятитрёхлетний мужчина с волевым лицом и пронзительным взглядом наговорился так, как никогда в своей жизни. Инструктажи, осмотры, совещания, разговоры с психологами, с экипажем. Игорь Петрович говорил, говорил, говорил, и в результате вечером, когда созванивался с женой, поймал себя на мысли, что охрип. Супруга его поначалу даже не узнала.
Так что сейчас полковник Волк даже с каким-то удовольствием молчал.
Молчал и его второй пилот, майор Александр Владимирович Щукин, лётчик-испытатель первого класса ЛИИ имени Громова, космонавт-испытатель. Опытный во всех отношениях пилот. Александр Владимирович листал блокнот с техническими записями, делал отметки шариковой ручкой на полях. И при этом Волк видел, как губы Щукина беззвучно шевелились.
От этого командир экипажа улыбнулся. Можно было сделать вывод, что Александр Владимирович читает инструкции и записи вслух. Но нет — почти наверняка подполковник что-то напевал. Он часто так делал в минуты, когда думал, что его никто не видит.
Год назад, когда подготовка к первому пилотируемому полёту вышла на финишную прямую, их кандидатуры, Волка и Щукина, были утверждены сразу.
А вот ещё два члена экипажа как раз и были тем, что товарищ министр общего машиностроения назвал в своих мыслях клоунадой.
Бортинженер-исследователь, товарищ Чжан Лицзянь, майор Военно-воздушных сил Народно-освободительной армии Китая, лётчик-испытатель. Тридцать семь лет, родился в Харбине. Русский язык у товарища Лицзяня был чистый, практически без акцента. Только он чуть-чуть по-другому выговаривал гласные и делал в какой-то мере забавный акцент на шипящих.
Товарищ Лицзянь два года готовился в отряде космонавтов в Звёздном, придя туда сразу после подписания между СССР и Китайской Народной Республикой очередного соглашения о сотрудничестве. Изначально участие Лицзяня именно в программе «Буран» не предусматривалось — первым китайским представителем в пилотируемой космонавтике он должен был отправиться на станцию «Мир» на одном из номерных «Союзов». Но на коммунистическом олимпе решили по-другому. И вот Чжан Лицзянь — здесь, улыбаясь, смотрит фотографии из семейного фотоальбома.
  
Что Волк, что Щукин знали содержимое этого фотоальбома наизусть. Китайский товарищ оказался истовым семьянином, и казалось, что главный смысл его жизни — это жена и дочка.
* * *
Ну а четвёртым членом экипажа значилась женщина. Притом не просто женщина, а человек, который ещё полтора года назад был бесконечно далёк от космоса и даже не помышлял о нём.